Прошло два месяца после принятия российским правительством решения от 17 августа, послужившего началом резкой эскалации социально-экономического и политического кризиса в России. После того, как первые последствия этого обвала стали более или менее ясны, начинает вырисовываться картина того состояния, в котором находится российская экономика в настоящий момент. В сжатом виде это состояние можно охарактеризовать как хаос и распад всех существующих структур и институтов.
То, что произошло после объявления о фактической девальвации рубля и признании государства банкротом, имеет глубокое международное значение и уже вызвало сильный резонанс на мировых рынках. Несмотря на то, что российская экономика занимает достаточно скромное место сравнительно с масштабом мирового капиталистического рынка, потрясения в России вызвали эффект во много раз превосходящий те реальные экономические последствия, которые могли быть вызваны замораживанием государственного долга и выплат долгов иностранным кредиторам со стороны российских коммерческих банков.
Можно сказать даже, что с точки зрения мирового рынка коллапс в России произвел гораздо в большей степени морально-психологические, нежели чисто экономические последствия. В начале 1990-х годов, в момент распада Советского Союза, либеральные апологеты и идеологи провозгласили крах коммунизма и невозможность поиска каких-либо социальных альтернатив существующему мировому капиталистическому порядку. Они исходили из той предпосылки, что крах СССР открывает новый период в расширении и дальнейшей экспансии мирового рынка, который должен очень быстро привести отсталую и структурно-уродливую советскую экономику к быстрому экономическому подъему. "Тигры" Юго-Восточной Азии подавались в качестве примеров успешности подобной трансформации.
Спустя всего несколько лет картина выглядит совершенно иначе. Мировой рынок нестабилен как никогда прежде в послевоенную эпоху. Начавшийся в прошлом году "азиатский грипп" существенно подорвал благополучие и процветание этих регионов и угрожает сегодня "развивающимся рынкам" по всему миру, подбираясь также уже к центрам мирового капитализма. В отношении государств Центральной и Восточной Европы, а также республик бывшего Советского Союза, последствия интеграции в мировой капиталистический рынок плачевны, если не сказать катастрофичны, за немногими исключениями, которые только подтверждают правило.
В самой России начало капиталистических реформ привело не к разрешению тех социально-экономических и политических проблем, которые в обостренном виде вышли наружу в годы горбачевской "перестройки", но лишь в громадной степени усугубили их, превратив их в подобие смертельного злокачественного заболевания.
На протяжении 1992-1997 гг. политические лидеры и идеологи "новой России" постоянно пытались доказать временный характер тех трудностей, с которыми столкнулось абсолютное большинство людей в стране. Более того, они настаивали на возможно более быстром и радикальном темпе капиталистических реформ, заявляя, что именно этого позволит наиболее безболезненно и успешно интегрироваться в мировой рынок. Все неудачи и очевидные негативные социальные последствия проводимой политики они списывали на необходимые временные издержки "переходного периода", после окончания которого рост позитивных тенденция в экономике должен быстро перекрыть эти отрицательные черты и вывести Россию на уровень развитых капиталистических держав.
Раз за разом они пытались определить степень "окончательного падения" промышленного производства, когда должна наступить неизбежная стабилизация на каком-то относительно низком уровне и после чего возможен только неуклонный, пусть даже и медленный подъем. Одновременно с этим они пытались выработать механизм финансовых институтов, который позволил бы стабилизировать некоторые секторы экономической жизни, даже независимо от текущего состояния промышленного производства.
Было, по меньшей мере, две попытки такого рода. Первая из них была предпринята в 1995 году, когда после подавления фронды в рядах нового господствующего класса, завершившегося расстрелом парламента осенью 1993 года и введения жестких монетаристских мер регулирования денежной массы, были достигнуты первые результаты по стабилизации финансовой системы и курса рубля. Сохранение высоких цен на сырье на мировых рынках давало возможность правительству рассчитывать на постоянный приток твердой валюты. На этом фоне оно могло какое-то время закрывать глаза и на массовое бегство капиталов за границу, и на рост коррупции среди чиновников и на общую криминализацию экономической жизни. Оно могло рискнуть также пойти на формирование внушительного долга государственных ценных бумаг. Все это делалось из расчета процветания и расширения мирового рынка, в котором должно было найтись место и молодому российскому капитализму.
Все эти меры с самого начала были совершенно недвусмысленными симптомами явного провала первоначальных надежд на капиталистические реформы. Это были вынужденные меры, предпринятые не от хорошей жизни, однако до поры до времени можно было держать "хорошую мину при плохой игре".
Другое героическое усилие доказать, что наступило начало перелома тенденций от негативных к позитивным, было предпринято в 1997 году, при активной роли "молодых реформаторов" в лице А. Чубайса и Б. Немцова. К этому времени приватизация была в целом завершена, образовался рынок как корпоративных, так и государственных ценных бумаг. Допуск на эти рынки иностранных спекулянтов создавал иллюзию резко возросшего инвестиционного потока в Россию. Фондовый индекс рос, мировые цены на сырье продолжали оставаться высокими, пирамида ГКО еще не завершила свой цикл, - все это было теми предпосылками, на основании которых апологеты "новой России" пытались доказать успешность проводимых преобразований и их перспективность. Путем хитроумных манипуляций со статистикой были опубликованы цифры, которые демонстрировали мизерный, но якобы действительный рост экономики.
Шквал азиатского кризиса, дополненный резким падением мировых цен на сырье, оказался в этой ситуации тем неотвратимым злом, которое можно было ожидать, но в наступление которого не хотелось верить. Три удара финансового кризиса, произошедшие осенью 1997 года, а затем зимой и весной 1998 года, поставили финансовую систему России на грань распада. Попытка продлить агонию ценой еще большего раскручивания спирали ГКО и новых массивных заимствований на мировых финансовых рынках закончились тем бесславным провалом, который так наглядно виден в стране после 17 августа.
Ни один либеральный комментатор в России не пытается сегодня утверждать, что новый виток кризиса имеет временный и неглубокий характер. Напротив, общим мнением стало представление, что при самом благоприятном развитии событий отсчет позитивных явлений может начаться только через ряд лет.
Если использовать для понимания состояния российской экономики сравнение, то можно спросить себя: является ли произошедший обвал признаком того, что болезнь, которая отравляла в целом здоровое тело, вышла, наконец, наружу, и после того, как рана затянется, организм будет посвежевшим и окрепшим? Или же мы должны сравнить происходящий процесс с тем, как если бы поток негативных тенденций, который прежде сдерживался плотиной, теперь окончательно прорвался и понесся вперед с еще большей скоростью и неудержимой силой?
Другими словами, должны ли мы говорить, что после произошедшего потрясения - как после болезни - произойдет очищение экономического организма ("катарсис"), или же, напротив, мы должны признать, что болезнь приобрела клинический характер? Непредвзятое рассмотрение всей совокупности происходящих процессов должно привести читателя к однозначному ответу: болезнь стала чревата летальным исходом.
Едва ли не главным видимым последствием обострившегося кризиса является фактическое банкротство как системы коммерческих банков, так и государственного бюджета в целом. Главная причина этого заключается в общем глубоко депрессивном состоянии производственного сектора и полной оторванности от него сложившейся после 1991 г. финансовой системы страны.
Российские банки так и не начали функционировать в качестве "нормальных" институтов капиталистического рынка, то есть кредитовать производство. Все годы ельцинских реформ они существовали исключительно в сфере финансовых спекуляций с государственными и корпоративными бумагами, а также путем обслуживания экпортно-импортных операций. Причина такого положения коренится не в злой воле отдельных банкиров или отсутствии у них достаточного профессионализма. Суть дела заключается в том, что в условиях общего кризиса мирового капиталистического производства российская экономика не в состоянии предложить крупным международным инвесторам выгодных и прибыльных проектов. Сегодня в еще большей степени сравнительно с началом этого столетия запоздалый характер российского капитализма (со всеми необходимыми оговорками, связанными с процессом расчленения бывшей государственной собственности) делает его бессильным перед лицом иностранной конкуренции и толкает его на криминальный путь, равно как и на полную зависимость от существующего авторитарного политического режима.
Решение об одновременном замораживании выплат по государственному долгу и девальвации рубля, принятые 17 августа, вызывает резкую критику со стороны значительного числа либеральных экономистов. Они утверждают, что можно было более мягким образом провести сходные мероприятия. В этих рассуждениях обычно присутствует один серьезный недостаток: "критики" исходят из представления о том, что государство является неким рационально действующим институтом, представляющим интересы всего общества и строящим свои решения на этой основе. На самом деле принятие важнейших государственных решений находится под полным контролем крупнейших кланов частного капитала, которые заставляют его действовать в угоду собственным интересам, невзирая ни на какие последствия для абсолютного большинства граждан страны.
Именно так обстояло дело в данном случае. Будучи прекрасно информированными о серьезных проблемах крупнейших банков страны, правительство и Центральный банк делали все возможное, чтобы спасти их положение и оттягивали принятие решительных мер до последнего момента. Ситуация зашла так далеко, что даже экстренные меры не привели к какому-либо серьезному изменению. Дилемма, в тисках которой бьется правительство, состоит в том, должно ли оно спасать бюджет или обанкротившиеся, по сути, банки.
Долговая петля на шее российских коммерческих банков выражается примерной суммой в 10 млрд долларов. Решение правительства заморозить выплату долгов коммерческих банков было жестом отчаяния в совершенно безвыходной ситуации. Два месяца спустя по-прежнему не видно никаких признаков выхода из этого положения. Сплетенные самым тесным образом друг с другом, правительство и коммерческие банки в равной мере являются банкротами, которые надеются сегодня только на то, что оттяжка времени позволит им каким-то образом выбраться из той долговой ямы, в которую они попали.
Другим важнейшим последствием августовского кризиса является резкий удар по тому слою, который не без доли византийской хитрости был назван российским "средним классом". Из года в год кремлевские политики ритуально провозглашают, что целью проводимых ими мероприятий является создание так называемого "среднего класса". Он же объявляется главной социальной опорой режима.
Действительность имеет с этим лишь очень небольшие точки соприкосновения. Прежде всего, так называемый средний класс в России чрезвычайно мал. При самых грубых округлениях он вряд ли дает больше 10-15 % населения страны. Кроме этого, по своим доходам, он на порядок отличается от того, что понимается под этим термином в развитых странах капитализма.
У "среднего класса" в России горькая судьба. В городе в массе своей он состоит из торговцев-челночников и мелких предпринимателей, которые могли более или менее успешно сводить концы с концами только в первые годы ельцинских реформ, когда продолжала сохраняться разница между внутренними и мировыми ценами, потребительский рынок не был насыщен, а покупательная способность населения была сравнительно высокой. Расцвет этих видов деятельности сегодня уже находится позади. Чем дальше открывалась российская экономика влиянию мирового рынка, тем менее комфортно мог чувствовать себя мелкий торговец и предприниматель, который должен был во все возрастающей степени конкурировать с неумолимыми законами мирового рынка.
Резкое обесценение рубля, произошедшее в августе, нанесло сокрушительный удар по этим слоям населения. Если и будет еще в какой-то перспективе существовать в России городской "средний класс", он будет либо полностью экономически подчинен крупным торгово-закупочным компаниям, либо маргинализуется до уровня малоприбыльной продажи дешевых продуктов и предметов потребления на улице.
Еще хуже обстоит дело с судьбой фермерства в деревне. Первые шаги ельцинских реформ сопровождались самыми оптимистичными прогнозами по поводу судьбы частного фермерства в России. За прошедшие годы, однако, этот слой не смог даже сложиться как единое целое, а те фермеры, которые рискнули пуститься в рискованное плавание частного предпринимательства, стоят сегодня перед угрозой полного разорения. Результаты этого процесса видны невооруженным глазом: после того, как повысились цены на импортные продукты и количество их уменьшилось, появившиеся нишы отнюдь не были тотчас же заполнены аналогичными или близкими по качеству российскими продуктами.
Своеобразный культ, который сложился в официальной российской политике вокруг "среднего класса", полностью импортирован из-за границы и был по своему происхождению связан с послевоенной эпохой экономического бума и социальных реформ на Западе, когда "средний класс" рос и чувствовал себя достаточно комфортно в продолжение какого-то периода времени. Однако новейшие тенденции мировой капиталистической экономики, связанные с явлениями глобализации, подкопали основы под этими социальными условиями. Сегодня во всех странах мира происходит быстрая дифференциация, которая проходит также и по так называемому "среднему классу": верхушка его страшно обогащается на фоне спекулятивного бума фондовых рынков, в то время как его нижние слои все больше сталкиваются на уровень рабочего класса.
Рассчитывать в этих условиях, что в России может сложиться какая-то более или менее устойчивая и широкая прослойка подобного рода, значит питать себя совершенно несбыточными иллюзиями. Удар, который пережили в России люди, психологически отождествляющие себя со "средним классом", наглядно показывает им, что ждет их в ближайшем будущем.
Капитализм в России пожирает сам себя. Он подрывает ту единственную социальную опору, на основе которой он мог бы (как когда-то в ушедшие навсегда эпохи своего относительно прогрессивного значения) успешно развиваться. Во всех своих проявлениях он показывает себя как общественная система, абсолютно безжалостная к большинству граждан страны и при этом совершенно неспособная решать реальные проблемы, стоящие перед обществом.
Российский капитализм не потому не в состоянии развиваться, что он криминален и преступен. Он криминален и преступен потому, что не имеет перспектив развития.