М не хотелось бы начать с объяснения причин появления этой лекции. Не прошло и месяца с тех пор, как "New York Times" опубликовала рецензию на новую биографию Льва Троцкого, принадлежащей перу недавно умершего российского историка генерала Дмитрия Волкогонова. Автором этой рецензии был Ричард Пайпс, профессор истории из Гарвардского университета. Знакомым с работами как Пайпса, так и Волкогонова едва ли следовало ожидать, что рецензия будет представлять из себя нечто иное, чем филиппику против Льва Троцкого. В конце концов, если бы "New York Times" была заинтересована в критическом анализе книги Волкогонова, она не поручила бы эту работу человеку, чья академическая деятельность, подобно многим другим представителям гарвардского факультета, являлась просто продолжением его службы правительству США в качестве стратега и идеолога "холодной войны".
Содержание рецензии можно было легко предсказать. Пайпс относится к обвинительному приговору, который Волкогонов выносит в своей книге Троцкому, не как добросовестный историк, а, скорее, как свидетель обвинения. Еще меньше, чем Волкогонов, Пайпс озабочен исследованием жизни Троцкого в ее историческом контексте. Напротив, профессор Пайпс стремится порицать Троцкого за все в этой истории, что сам он не одобряет. Подтверждает ли Волкогонов в данном случае свои собственные суждения фактами или нет - для Пайпса это не важно. С историей он обращается безответственно. Вместо того, чтобы обратить внимание на многие грубые ошибки, которые содержатся в биографии, написанной Волкогоновым, Пайпс добавляет к ним значительное число своих собственных, в том числе ложь, прямо заимствованную у старой сталинистской школы исторических фальсификаций.
Например, рецензия Пайпса изображает Троцкого "чрезмерно тщеславным, самонадеянным, часто грубым" человеком. Это враждебная карикатура на личность Троцкого была стандартным штампом, который использовался в советских учебниках на протяжении более чем 60 лет. В другом пассаже Пайпс порицает неспособность Троцкого к "дисциплинированной коллективной работе, которую большевистская партия требовала от своих членов". Здесь твердое противодействие Троцкого бюрократической дисциплине, навязываемой сталинистами, представляется выражением серьезной личной и политической слабости.
В той же самой рецензии - удивительно, как много лжи содержится в тексте объемом менее чем в тысячу слов - Пайпс утверждает, что Ленин "имел очень низкое мнение" о политических и административных способностях Троцкого. И снова это фальшивое заявление полностью соответствует той версии истории, которая распространялась в Советском Союзе в годы тоталитарной диктатуры Сталина. Эта заслуживающая особого внимания ложь опровергается политическим завещанием Ленина, написанном в декабре 1922 г., в котором он писал, что Троцкий "отличается не только своими выдающимися способностями. Лично он сам, возможно, является самым способным человеком в настоящем Центральном Комитете".
Наконец, Пайпс ссылается на Сталина как "на истинного последователя и законного преемника Ленина". И опять именно такого представления о себе добивался Сталин, или, что более точно, он требовал, чтобы в годы его пребывания у власти в это верил всякий. Разумеется, те, кто знаком с советской историей, знают, что Ленин в последний период своей политически активной жизни требовал смещения Сталина с поста Генерального секретаря, а затем угрожал порвать с ним все личные отношения. Даже Волкогонов не пытается отвергать эти хорошо известные факты.
Прежде чем продолжать, мне следует попытаться прояснить то обстоятельство, которое, по крайней мере, для некоторых из вас, должно казаться парадоксом. Почему Пайпс, антисоветский идеолог времен "холодной войны", использует ложь, которая была состряпана сталинистским режимом для того, чтобы защитить себя от своих политических противников. Этот парадокс может быть понят только в том случае, если рассмотреть политические интересы, которые так много лет скрывались под идеологическими клише эпохи "холодной войны".
Несмотря на свои конфликты, идеологи советской бюрократии, с одной стороны, и идеологи американского капитализма, с другой, распространяли общую и политически необходимую для них ложь: что советские лидеры были убежденными марксистами и что Советский Союз был, в большей или меньшей степени, социалистическим обществом. Для руководителей советского государства эта ложь служила задаче сохранения авторитета и законности бюрократического режима. Даже когда Хрущев осудил преступления Сталина в "секретном докладе", прочитанном в феврале 1956 г., он старался освободить бюрократический режим от ответственности за массовые убийства, которые совершались в его интересах. Теория "культа личности", которая изображала Большой террор просто как следствие эксцессов одного вождя, была изобретена для того, чтобы предотвратить серьезное изучение отношения между преступлениями Сталина и консолидацией политической власти в руках правящей бюрократии.
Что же касается идеологов "холодной войны" в Соединенных Штатах, то отождествление сталинизма с марксизмом и социализмом было необходимо для дискредитации всякой оппозиции капитализму слева. Рост сталинизма, вызвавший противодействие слева десятков тысяч социалистов внутри Советского Союза, был историческим фактом, который оказался весьма неудобным для идеологов "холодной войны". В конце концов, что стало бы с тезисом, заложившим основу 98 процентов всего написанного в Соединенных Штатах о Советском Союзе: что сталинизм был существенным и необходимым результатом как марксистской теории, так и Октябрьской революции 1917 г., - если бы американские историки и журналисты признали, что консолидация сталинского режима была достигнута посредством физического истребления действительно всех социалистических представителей рабочего класса и интеллигенции в Советском Союзе?
Физическое уничтожение советских марксистов произошло в ходе Большого террора, который захлестнул Советский Союз в 1936-1939 гг. Основными событиями этого террора явились три ужасающих показательных судебных процесса, в которых главными подсудимыми были руководители Октябрьской революции и бывшие члены Центрального Комитета, которые управляли Советской Россией при Ленине. Им был предъявлен широкий круг обвинений, начиная с саботажа и заканчивая заговором с целью убийства Сталина. В ходе этих судебных процессов все подсудимые униженно признали предъявленные им обвинения. Только Троцкий, высланный за границу и обвиняемый заочно, заклеймил эти процессы как судебные подлоги.
Вернемся в связи с этим к рецензии Пайпса на книгу Волкогонова. Если бы гарвардский профессор ограничился стандартным набором фальсификаций, который является общепринятым в кругах американских советологов, то его рецензия не заслуживала бы какого-либо специального внимания.
Однако Пайпс добавляет один пассаж, который приводит к невозможности просто игнорировать данную рецензию: "Троцкий и Лев Седов, его сын, часто говорили и писали, что режим Сталина должен быть низвергнут, а сам Сталин - убит".
В данное время очень ограниченного исторического знания значение этого пассажа не может сразу же обнаружиться. К сожалению, слишком многие в нашей стране полагают, что незнание, по крайней мере по отношению к истории, не повредит тебе, как если бы было возможным для общества игнорировать прошлое, продуктом которого оно является. Фактически постоянное воздействие истории на нашу жизнь обнаруживает свое наиболее сильное выражение в настойчивых усилиях исказить и фальсифицировать исторические события.
В этом пассаже Пайпс вызывает духов беспокойного прошлого, утверждая, что Троцкий и его сын призывали к убийству Сталина. Именно эта клевета послужила официальным предлогом для проведения Московских процессов, для смертного приговора, вынесенного десяткам невиновных подсудимых и для проведения политическим руководством антисоциалистического геноцида, который происходил за кулисами этих процессов.
Здесь необходимо раскрыть исторический контекст рассматриваемых исторических событий. Ко времени начала судебных процессов Сталин обладал действительно неограниченной политической властью уже около десяти лет. Левая оппозиция, образованная в 1923 г. для борьбы с растущей властью бюрократии и ее вождя Сталина, была окончательно разгромлена в 1927 г. Руководители оппозиции, прежде всего Троцкий, были исключены из ВКП(б) и сосланы на отдаленные окраины СССР. Троцкий был сослан в Алма-Ату, вблизи границы с Китаем. Несмотря на организационное поражение Левой оппозиции, Троцкий продолжал оказывать значительное политическое и моральное влияние в качестве величайшего марксистского критика политики Сталина. В 1929 году Политбюро, в котором господствовал Сталин, приказало выслать Троцкого из Советского Союза. Первоначально Троцкий был выслан на остров Принкипо у берегов Турции, позднее, в 1932 г. ему удалось перебраться во Францию, а затем, в 1935 г. - в Норвегию.
Решение выслать Троцкого за границу было самой серьезной политической ошибкой Сталина. Как человек, чья власть основывалась исключительно на контроле над бюрократическим механизмом советского государства и Коммунистической партии, Сталин недооценивал силу, которой мог обладать Троцкий даже в эмиграции, используя свое мастерство в области идей.
В начале 1930-х годов внутри СССР, равно как и в рядах Коммунистической партии, постепенно росла политическая оппозиция сталинскому режиму. Оппозицию Сталину подпитывали катастрофические результаты политики коллективизации Сталина, общий хаос, который охватил советскую промышленность в результате реализации авантюристических пятилетних планов, равно как и подавление всякого проявления независимой политической мысли. Многие исторические работы уже ссылались в качестве признака широкой оппозиции на поразительные итоги 17-го съезда Компартии в 1934 г., на котором большое число голосов было подано против переизбрания Сталина на пост Генерального секретаря. Последние политические исследования, особенно проведенные марксистским историком Вадимом Роговиным, пролили новый свет на глубину политической враждебности по отношению к Сталину и рост влияния Троцкого.
Со своей стороны, Троцкий после победы фашизма в Германии в январе 1933 года, основную ответственность за которую он возложил на Сталина, призвал к созданию нового Интернационала и свержению сталинского режима посредством политической революции.
Его работы завладели вниманием международной аудитории и проникали в Советский Союз на страницах "Бюллетеня Левой оппозиции". В одном отношении биография, написанная Волкогоновым, имеет положительную сторону. А именно, она вскрывает степень, в какой Сталин боялся Троцкого как политического противника. В середине 1930-х гг., даже после годов репрессий, традиции, принципы и политическая культура Октябрьской революции и старой большевистской партии оставались мощным фактором сознания широких слоев населения Советского Союза. Внезапное изменение событий, особенно в условиях изменчивого международного положения, могло бы усилить революционные элементы внутри советского рабочего класса и привести к возрождению массовой поддержки действительного большевизма, то есть политической линии, которую представлял Троцкий.
Вот почему Сталин решил уничтожить Троцкого, известных его сторонников и всех тех, кто представлял каким-либо образом программу и традиции Октябрьской революции. Вслед за убийством Кирова в декабре 1934 г. произошли массовые аресты бывших оппозиционеров. В следующем году Зиновьев и Каменев, которые были ближайшими политическими помощниками Ленина в старой большевистской партии, были арестованы по сфабрикованным обвинениям и приговорены к длительному тюремному заключению. Многие статьи, написанные Троцким в 1935 г., предупреждали, что Сталин использует таинственное убийство Кирова для создания предлога к началу всеохватного наступления на оставшихся представителей большевизма. Опасения Троцкого подтвердились. Аресты и судебные процессы 1935 г. создали арену для первого из показательных процессов над главными руководителями Октябрьской революции, который проходил в августе 1936 г.
Зиновьев и Каменев были снова выведены на процесс, но к этому времени по обвинениям, влекущим за собой смертную казнь. Среди других подсудимых были такие известные старые большевики и руководители Левой оппозиции, как Мрачковский, Тер-Ваганян и Смирнов.
Но главным обвиняемым был Лев Троцкий, которому заочно предъявили обвинение в руководстве широким заговором против Советского Союза и его руководителей. Обвинительный приговор гласил, что Троцкий вошел в сговор с нацистской Германией и Японией с целью развала Советского Союза и восстановления капитализма на его территории. Сталин и другие руководители ВКП(б) должны были, согласно этому документу, быть убиты. Каким-то образом Троцкий сообщил об этом заговоре своим союзникам в Советском Союзе, которые якобы с энтузиазмом согласились его осуществить. Якобы под его руководством этот заговор был приведен в действие посредством многочисленных актов промышленного саботажа, которые привели к смерти множества людей.
Единственным свидетельством в поддержку этих ложных обвинений были личные признания подсудимых. Все обвиняемые на процессе сделали добровольные признания в ответ на вопросы, задаваемые прокурором Вышинским, что они виновны во всех предъявленных им преступлениях. Других подтверждающих свидетельств абсолютно не существует. Попытка Сталина подкрепить приговор реальными фактами потерпела полный провал. Менее известный подсудимый Э.С. Гольцман показал, что он ездил в Копенгаген в 1932 г., где он якобы встретился с Седовым, который затем условился о конспиративных встречах с его отцом. Согласно Гольцману, первая встреча с Седовым состоялась в фойе отеля "Бристоль". Но датские журналисты вскоре выяснили, что отель "Бристоль" был снесен в 1917 году. Это сокрушительное разоблачение не повлияло на итоги судебного процесса. 24 августа 1936 года все подсудимые были приговорены к смерти. Они были расстреляны в течение последующих 24 часов.
Когда начался этот процесс, Троцкий жил в Норвегии. Он только что закончил свой всесторонний анализ Советского Союза и сталинского режима, написав книгу "Преданная революция". Он немедленно заклеймил процесс как подложный и приступил к его разоблачению. Но его первые усилия были прерваны норвежским правительством, которое опасалось, что разоблачения этого процесса и обличение Сталина со стороны Троцкого могут нанести ущерб отношениям между Советским Союзом и Норвегией.
Социал-демократическое правительство поместило Троцкого и его жену под домашний арест, где он в течение последующих четырех месяцев содержался в условиях, сходных с одиночным заключением. В конце концов в декабре 1936 года Троцкий и его жена были доставлены на танкере в Мексику, где им предоставило убежище радикальное националистическое правительство Лазаро Карденаса.
Троцкий прибыл в Мексику 9 января 1937 г., менее чем за две недели до начала в Москве второго показательного процесса. Среди новых подсудимых находились такие всемирно известные большевики, как Юрий Пятаков, бывший руководителем советской промышленности, Григорий Сокольников, один из руководителей советских финансов, Николай Муралов, герой гражданской войны, Михаил Богуславский, еще один старый большевик, и всемирно известный марксистский журналист Карл Радек. Предъявленные им обвинения были настолько же поразительными, как и обвинения первого процесса, и вновь все судебное дело основывалось на признаниях обвиняемых.
Достоверному характеру второго процесса был нанесен сокрушительный удар, когда еще одна попытка подтвердить признания подсудимых хотя бы каплей местного колорита взорвалась прямо в лицо Сталину.
Пятаков показал, что в декабре 1935 г. он совершил перелет из Берлина в Осло, чтобы встретиться с Троцким и получить указания для проведения террористических действий против советского режима. К несчастью для устроителей этого процесса, официальные записи властей аэродрома Осло устанавливали, что из-за плохой погоды на этом аэродроме в декабре месяце не совершал посадки ни один самолет. Таким образом, "призрачный полет" Пятакова, как охарактеризовал этот эпизод Троцкий, никогда не совершался. Комментируя это явное разоблачение, Троцкий писал:
"Несчастье Сталина заключается в том, что ГПУ не может располагать данными о норвежском климате, международном движении на авиалиниях или даже о ходе моих мыслей, характере моих связей и развитием моих действий. Вот почему состряпанный подлог, неосторожно поднявшийся до огромных высот, потерпел крушение из-за несуществующего аэроплана и разлетелся вдребезги. Однако если обвинение против меня - главного обвиняемого, вдохновителя, организатора, руководителя заговора - построено на совершенно ложном свидетельстве, чего же стоит все остальное дело"?
С точки зрения всякого объективного рассмотрения, правдоподобие обвинений и законность судебной процедуры в Москве получило сокрушительный удар. Несмотря на это, все подсудимые, кроме двух, были приговорены к смертной казни. Оставшиеся двое, Радек и Сокольников, были приговорены к десяти годам тюремного заключения, но вскоре после этого их расстреляли в тюрьме.
Из Мексики Троцкий выступил с призывом учредить международный трибунал для проведения независимого расследования голословных утверждений, сделанных сталинскими прокурорами. В речи, произнесенной на английском языке перед кинокамерами, Троцкий заявил:
"Судебный процесс, который Сталин проводит против меня, строится на фальшивых свидетельствах, добытых современными инквизиторскими методами, в интересах правящей клики. В истории не существует преступлений более ужасных по замыслу или исполнению, чем Московские процессы Зиновьва-Каменева и Пятакова-Радека. Эти процессы развиваются не из коммунизма, не из социализма, а из сталинизма, то есть из безответственного деспотизма бюрократии над народом.
Какова сегодня моя главная задача? Восстановить правду. Показать и доказать, что действительные преступники скрываются за спиной подсудимых. Каков будет следующий шаг в этом направлении? Создание американской, европейской, а впоследствии международной Комиссии по расследованию, составленной из людей, которые неоспоримо пользуются авторитетом и общественным доверием. Я возьму на себя обязательства представить такой Комиссии все мои бумаги, тысячи личных и открытых писем, в которых развитие моих мыслей и моих действий отражается день за днем без каких-либо пропусков. Мне нечего скрывать! Десятки свидетелей обладают неоценимыми фактами и документами, которые прольют свет на Московские судебные подлоги. Работа Комиссии по расследованию должна завершиться великим контрпроцессом. Контрпроцесс необходим, чтобы очистить атмосферу, пронизанную микробами обмана, клеветы, фальсификаций и судебных подлогов, источником которых является полиция Сталина, ГПУ, которая опустилась до уровня нацистского гестапо.
Уважаемые слушатели! Вы можете иметь самое различное отношение к моим идеям и моей политической деятельности в течение последних сорока лет. Однако беспристрастное расследование подтвердит, что на моей чести, личной или политической, нет пятна. Будучи глубоко убежденным в том, что правда - на моей стороне, я от всего сердца приветствую граждан Нового Света".
Московские процессы потрясли весь мир. Зрелище старых и пользующихся международной известностью революционеров, основателей Советского Союза, признающихся в том, что они вступили в союз с нацистской Германией с целью убить Сталина и восстановить капитализм, поразило общественное мнение. Могли ли подсудимые быть виновными в подобных преступлениях? Были ли Московские процессы законным выявлением справедливости? Однако несмотря на широко распространенный по отношению к этим процессам скептицизм, призыв Троцкого к организации международной Комиссии по расследованию встретил серьезные политические препятствия.
Коммунистические партии во всем мире, действуя под надзором советской секретной полиции, организовали международную кампанию с целью обеспечить поддержку этим процессам, особенно среди радикальных и широких леворадикальных слоев европейской и американской интеллигенции.
В Соединенных Штатах усилия сталинистов были поддержаны газетой "New York Times", московский корреспондент которой, Вальтер Дуранти, нарочито выставлял на показ свое доверие законности процессов и показаниям на них. Он полагал, что те, кто сомневается в достоверности показаний, могли бы извлечь пользу из чтения Достоевского и изучения тайн "славянской души". Другим известным защитником процессов был посол Соединенных Штатов в Советском Союзе Джозеф Дэвис, который заявил, что он убежден в вине подсудимых.
В намного большей степени, чем принято считать, Московские процессы были критическим эпизодом в американской политической жизни, особенно для одного из ее самых важных компонентов, либерализма. Для того, чтобы понять это, нужно рассмотреть политический контекст, как внутренний, так и международный, в рамках которого проходили Московские процессы.
По прошествии более чем полстолетия трудно сегодня представить ту степень, в которой Великая Депрессия, начавшаяся в конце 1929 г., изменила интеллектуальный и политический климат в Соединенных Штатах. Со времен Гражданской войны Соединенные Штаты не сталкивались с таким всеохватным кризисом. Кризис, вызванный расколом 1860-1861 гг., поставил под вопрос выживание Союза. Крах Уолл-Стрит и последующее крушение американского капитализма поставили под вопрос жизнеспособность и даже моральную законность капиталистической системы. В наше время, когда удачливые спекулянты с Уолл-Стрит и заправилы большого бизнеса прославляются в бульварных средствах массовой информации в качестве человеческого воплощения всего того, что дорого Америке, может быть, трудно представить время, когда такие личности публично порицались как "преступники огромного богатства", если использовать выражение тридцать второго президента США,. В то время в Соединенных Штатах капитализм стал чем-то вроде ругательного слова.
Либерализм американской интеллигенции никогда не был однородным общественным движением, основанным на ясно выраженных политических и экономических идеях. Он был настолько же аморфен, как и само понятие либерализма, которое вообще не представляло чего-то более особенного, чем прагматическое отношение к социальному прогрессу и демократической реформе. Депрессия породила внутри этой социальной среды определенное чувство неудовлетворенности, повышенный интерес к общественным проблемам и даже некоторую степень сочувствия к радикальной политике.
Среди широких слоев американской либеральной интеллигенции, которые оказались перед лицом очевидного обвала капитализма в Соединенных Штатах, значительно рос престиж Советского Союза. При наличии уровня безработицы в 25 % проповедь саморегулирующихся рынков, неограниченной конкуренции и резко выраженного индивидуализма казалась намного менее привлекательной, чем это было до октября 1929 года. Условия, которые развились в ходе краха Уолл-Стрит, подорвали прежние допущения о совместимости рыночной экономики с общественным прогрессом. В противоположность глубине американского кризиса явные успехи советской экономики, несмотря на "эксцессы" коллективизации, породили уважение и даже восхищение идеей экономического планирования. Многим либеральным интеллектуалам казалось, что миру есть чему поучиться у Советского Союза.
Растущие симпатии по отношению к Советскому Союзу усиливались решительными изменениями в советской внешней политике. Рост фашизма в Германии и растущая сила реакционных движений по всей Европе многими интеллектуалами рассматривались в качестве предвестников общего крушения буржуазной демократии. С этого решающего момента значение Советского Союза в мировой политике, с точки зрения демократического либерализма, изменилось принципиальным образом. В 1935 году на VII Конгрессе Коммунистического Интернационала Советский Союз объявил о политике "Народного фронта". Советский Союз, обеспокоенный опасностью, грозящей ему со стороны нацистской Германии, направлял с этого времени свои усилия к установлению союза с демократическими империалистическими державами: Британией, Францией и Соединенными Штатами. Местные компартии в качестве необходимого приложения к этой политике обязаны были вступать в союзы и поддерживать всеми возможными путями либеральные и прогрессивные партии, которые они называли "демократической" буржуазией". Партии, политики и правительства больше не определялись и не анализировались на основе классовых интересов, которые они обслуживали. Вместо этого они должны были оцениваться как либо "фашистские", либо "антифашистские". Политическая независимость рабочего класса и стремление к социализму были принесены компартиями в жертву интересу, который в действительности был требованием советской внешней политики.
Для того, чтобы осуществить эту политическую линию, Советский Союз и национальные компартии начали активно искать расположения либеральной и радикальной интеллигенции Европы и Соединенных Штатов. В самом деле, ежедневные политические действия компартий во многих отношениях все в большей мере принимали либеральную окраску, наиболее заметную в фактической поддержке, которую американская Компартия оказывала Рузвельту и его "новому курсу". Многие либеральные интеллектуалы были польщены новым вниманием, которое им уделили сталинисты, и с удовольствием замечали, что их мнения и обеспокоенность воспринимаются так серьезно. Личная поддержка, которую они оказывали Советскому Союзу, по-видимому, компенсировала, по крайней мере в их собственных глазах, тот факт, что у них не было никакой независимой программы радикальных действий в Соединенных Штатах.
Восхищение либералов достижениями Советского Союза и политическая поддержка советского режима с их стороны вовсе не означали их поддержки революционных перемен внутри Соединенных Штатов. Напротив, многие либеральные интеллектуалы были склонны рассматривать союз с СССР в качестве средства усиления их собственной ограниченной программы социальных реформ в Соединенных Штатах, а также как средство держать в страхе фашизм в Европе. Многие либеральные интеллектуалы восхищались сталинским режимом не потому, что он рассматривался как застрельщик мировых революционных изменений. Фактически многие из этих людей понимали, что поражение Троцкого означало отказ Советского Союза от надежд на международную революцию. К середине 1930-х годов сталинский режим на особый манер рассматривался многими интеллектуалами как прочный и даже "респектабельный".
Оценивая отношение либералов к Московским процессам, необходимо иметь в виду еще один важный политический факт. Всего за месяц до начала первого процесса разразилась гражданская война в Испании. Испании угрожал фашизм, чья победа определенно привела бы к началу Второй Мировой войны. Советская Россия воспринималась как самый значительный союзник республиканских антифашистских сил. Немногие либеральные интеллектуалы были склонны рассматривать слишком озабоченно действительное значение сталинской политики в Испании. Большая часть их игнорировала тот способ, которым сталинисты посредством политического террора разрушали революционное движение рабочего класса и в конце концов обеспечили победу Франко. Внешне - и немногие либералы заботились о том, чтобы смотреть глубже - Советский Союз казался опорой, от которой зависели все надежды "прогрессивных сил" на поражение фашизма в Испании.
Вот почему призыв Троцкого к созданию международной Комиссии расследования для проверки Московских процессов встретил, особенно в Соединенных Штатах, широкое враждебное отношение со стороны либеральной интеллигенции. Два самых известных журнала, которые представляли взгляды этой среды, "The New Republic" и "The Nation", поддержали процессы и выступили против призыва к независимому расследованию.
Через шестьдесят лет после процессов поучительно читать, как эти чудовищные действия оправдывались в самых авторитетных органах американского либерализма. "The Nation" изощрялся в поддержке процессов, утверждая, что те, кто выражает сомнение, просто не знакомы с системой уголовного права в СССР. Необходимо понимать, писал "The Nation", что "Советское публичное право отличается от нашего в некоторых существенных отношениях" (выпуск от 2 февраля 1937 г.).
Возможно, наиболее значительным и политически разоблачающим заявлением, написанным в поддержку процессов, был поразительный очерк хорошо известного литературного критика и редактора "The New Republic" Малькольма Коули (Cowley). Он был известной фигурой в американской литературе, и даже сегодня в библиотеке или книжном магазине можно обнаружить в многочисленных антологиях и современных изданиях основных американских романов предисловия, написанные Коули. Этот изощренный либерал с изысканными манерами изложил свое обдуманное мнение о событиях в Москве в очерке под названием "Отчет о процессе", опубликованном в выпуске "The New Republic" от 7 апреля 1937 года:
"Несомненно, самой увлекательной книгой, какую я прочитал в этом году, является стенографический отчет недавнего судебного процесса в Москве, который был переведен на английский язык Народным Комиссариатом юстиции. Я начал читать его из чувства долга: слыша так много споров о процессе и читая так много нападок на добросовестность советских судов, я хотел как можно лучше изучить оригинальные источники. Я изучил многие материалы, однако до сих пор продолжаю находиться под неотразимым обаянием этого документа. С литературной точки зрения "Дело о антисоветском троцкистском центре" является необычной комбинацией настоящей детективной истории и высокой елизаветинской трагедии с комическим налетом. Я мог бы допустить, что это инсценировка только при допущении, что Марлоу или Вебстер приложили руку к ее постановке. Рассмотренный с точки зрения источника информации, этот документ отвечает на большинство вопросов, которые у меня возникли при чтении кратких газетных отчетов об этом процессе...
Но прежде чем обсудить это свидетельство, я лучше объяснил бы мое отношение к российским событиям, как оно развивалось в продолжение последних нескольких лет. Я не "сталинист", за исключением того, насколько глубоко я симпатизирую целям Советского Союза и насколько я верю в то, что Сталин и его Политбюро в общем следуют более мудрой политической линии, чем те, кто защищает его врагов... Но вне зависимости от лояльности по отношению к Сталину, я, определенно, - против Троцкого... Последние несколько лет мне кажется, что его решающий принцип - это ненависть к Сталину и что его лозунг "перманентной революции", вероятно, должен перманентно разрушать революцию посредством нападок на слабости социализма в одной стране, где он сегодня существует... Сталин со всеми его достоинствами и недостатками представляет Коммунистическую революцию. Троцкий пришел к представлению "второй революции", которая пытается ослабить Коммунистическую революцию перед лицом нападения со стороны фашистских держав".
Помимо своей невыносимой ограниченности и самодовольной напыщенности, этот очерк был классической демонстрацией всего того, что было, даже в то время, коррумпированного и гнилого в современном американском либерализме. Он оценивал даже величайшие исторические и нравственные вопросы на основе своих собственных узких социальных интересов и мелких личных озабоченностей. В той степени, в какой международная политика сталинского режима совпадала с их собственной политической программой, либералы, подобные Коули, негодовали и выступали против того, что, как они считали, являлось "разрушительной" деятельностью Троцкого. Его анализ противоречий советского общества породил в этих слоях чувство раздражения. Люди, подобные Коули, опасались, что Троцкий, настаивая на контрреволюционном характере сталинского режима, вводил в их жизнь лишние политические и нравственные осложнения.
Несмотря на сталинистское противодействие и враждебность широких слоев либеральной интеллигенции, троцкистское движение учредило Комитет защиты. Он нашел поддержку узкого слоя либералов и левых радикалов. Среди наиболее известных защитников Троцкого был писатель Джеймс Т. Фарелл, автор трилогии о Стадсе Лоннигане. Этот Комитет достиг своего высшего успеха, когда он убедил Джона Дьюи, крупнейшего американского философа, которому было в то время 78 лет, стать его председателем.
Дьюи согласился приехать в Мексику и председательствовать на подкомиссии расследования, которая должна была взять показания у Троцкого относительно обвинений, выдвинутых против него на Московских процессах.
Из-за ограниченности нашего времени невозможно дать соответствующий очерк основных вех жизненного пути Джона Дьюи* . В течение многих десятилетий он был самым известным представителем действительно демократического и идеалистического течения внутри американского либерализма. Несмотря на ограниченность его прагматической теории познания и социальной философии, он в интеллектуальном плане возвышался над широкой либеральной публикой, к которой он обращал свои работы и лекции. В отличие от подавляющего большинства тех, кто называл себя либералами, Дьюи всерьез принимал свои демократические убеждения. Его решение связать себя с Комитетом в защиту Льва Троцкого, стать его председателем, было выражением глубины демократического идеализма, который пропитывал его мышление.
Дьюи присоединился к Комитету в защиту Троцкого, потому что, во-первых, он полагал, что Троцкий не должен был быть лишен права ответить на обвинения, выдвинутые против него. Дьюи не обладал той разновидностью оппортунистического, половинчатого отношения к демократии и правде, которое было характерно для столь многих либералов, сторонников Народного фронта. Для людей, подобных Коули, правда была, в общем, превосходной вещью. Ее нужно защищать, особенно когда это выгодно, с должным красноречием. Проблемы с правдой возникали у них только тогда, когда она входила в противоречие с личными и политическими интересами, такими как их профессиональное положение, их уровень жизни и судьба Демократической партии.
Однако интерес Дьюи к вопросам, поднятым Московскими процессами, был не просто интересом сторонника предоставления широких гражданских прав. Или, иначе говоря, его отношение к гражданским свободам было связано с его озабоченностью более глубокими проблемами социальной и экономической жизни. Дьюи выступал в духе американской либеральной мысли, которая глубоко верила в социальный прогресс и не ставила знака равенства между демократией и рыночной экономикой. Она полагала, что демократия без социального равенства является пустой скорлупой, и поэтому отождествляла себя с серьезной критикой капитализма. Фактически Дьюи выступал против "нового курса" на том основании, что он не давал ничего, кроме реформистских полумер, которые оставляли бы капитализм в целости и сохранности. В начале 1930-х годов Дьюи энергично, хотя и безуспешно, работал над созданием третьей политической партии, оппозиционной по отношению к существующим буржуазным партиям. Он рассматривал Депрессию как неопровержимое доказательство банкротства капитализма.
Дьюи неоднократно доказывал, что ничто из того, что было существенного в либерализме, как он его понимал, не требовало, чтобы его судьба была связана с судьбой капиталистической системы. Напротив, настаивал Дьюи, демократические принципы, поддерживаемые американским либерализмом, прежде всего требование социального равенства, вошли в непримиримое противоречие с современным развитием капиталистического общества. Дьюи признавал, что либерализм в своем историческом развитии являлся выражением буржуазных интересов и их общим мировоззрением.
Однако демократические идеалы, которые защищал либерализм в 19-ом веке, пришли в противоречие с социальной и политической действительностью капитализма 20-го столетия. Те, кто оказался не в состоянии признать изменение исторических условий, стали, в глазах Дьюи, "псевдолибералами", признавая демократию только на словах, в то же время оправдывая рыночную экономику и все проявления социальной несправедливости и нищеты, которые она порождала.
Дьюи, конечно, не был марксистом или революционером. Он явно отрицал классовую борьбу как способ, посредством которого должен был бы или мог бы быть осуществлен социализм.
В самом деле, он никогда не был способен дать удовлетворявший его самого или кого-либо еще ответ на вопрос: как мог бы осуществиться социализм. Однако не это главное. Что бросается в глаза, когда читаешь политические и социальные произведения старого г-на Дьюи, так это то, насколько дальше он был готов идти в своей критике американского капитализма, чем любой представитель современной "американской интеллигенции" - в той степени, в какой вообще можно говорить сегодня о такой социальной группировке.
Когда Дьюи принял на себя председательство Комиссией, он гневно осудил интеллектуальное бесчестье тех либералов, которые отказывали Троцкому в праве на самозащиту. Он понимал, что невозможно отделить дело исторического прогресса от борьбы за историческую правду. Он говорил, что от вопросов, которые стоят перед либералами, сочувствующими делу социализма, нельзя уклониться. В речи, произнесенной незадолго до отъезда в Мексику, Дьюи заявил:
"Либо Лев Троцкий виновен в заговоре с целью полномасштабных убийств, в систематическом саботаже, повлекшем за собой человеческие жертвы и разрушение имущества; в предательстве самого низкого сорта и заговоре с политическими и экономическими врагами СССР, для того чтобы разрушить социализм; либо он невиновен. Если он виновен, ни один приговор не может оказаться слишком суровым. Если же он невиновен, то с существующего в Советской России режима никоим образом не может быть снята ответственность за умышленные и систематические преследования и фальсификации. Это неприятные альтернативы для тех, кто симпатизирует делу построения социалистического государства в России. Легче и проще всего отвернуться от этих альтернатив. Однако нежелание повернуться лицом к неприятному является постоянной слабостью либералов. Когда дела идут гладко, они держатся превосходно, а когда неприятные условия требуют принять решение и действовать, они отходят в сторону. Я не могу поверить в то, что хоть один действительный либерал мог бы, если бы он однажды оказался перед лицом таких альтернатив, согласиться с тем, что преследования и фальсификации являются здоровой основой для построения прочного социалистического общества".
Дьюи закончил свою речь, процитировав слова Золя, произнесенные им в эпоху дела Дрейфуса: "Правда - в пути, и ничто не остановит ее". Чтобы провести слушания в Мексике, Дьюи прибыл туда в апреле 1937 года. Он отправился в эту поездку, несмотря на возражения семьи и друзей, напуганных осуждением и даже угрозами физической расправы, организованными американской Компартией. Опрос Троцкого занял 10 дней, с 10 по 17 апреля 1937 года. Запись показаний Троцкого заняла около 600 машинописных страниц. Она содержала подробный отчет о политической жизни и убеждениях Троцкого.
Троцкий и Дьюи представляли разительный контраст. Первый был воплощением революционной энергии и страсти, человеком, который стоял в центре самых громких событий современной истории, мастера диалектики, который вырабатывал разящие метафоры для освещения политических и социальных темных пятен, всплывающих в ходе Московских процессов. Дьюи же был совершенно другим человеком: старый янки из Вермонта, тяжеловесный и экономный в своих замечаниях, человек из лекционной аудитории колледжа, а не массовых митингов и полей сражений. И однако же при всех их различиях в темпераменте и политических убеждениях, они разделяли страстное отношение к правде, которую они считали главной интеллектуальной и нравственной движущей силой прогресса. Троцкий свойственным ему образом выражал исключительное уважение и живой интерес к Дьюи.
На последнем заседании десятидневных слушаний, происходивших в Мексике, Троцкий выступил с выдающейся четырехчасовой заключительной речью в защиту своей жизни, идеалов и репутации. Его речь, воздействие которой подчеркивалось тем фактом, что она произносилась на английском языке и требовала от великого оратора самой напряженной умственной концентрации, протекала в атмосфере сосредоточенного внимания.
"Уважаемые члены комиссии, - заявил Троцкий в конце своей речи, - опыт моей жизни, в которой не было недостатка в успехах и неудачах, не только не разрушил мою веру в ясное, светлое будущее человечества, но и, напротив, придал ей несокрушимый характер. Эту веру в разум, в правду, в человеческую солидарность, которую в возрасте 18 лет я приобрел в рабочих кварталах провинциального города Николаева - эту веру я сохранил целиком и полностью. Она стала более зрелой, но не менее страстной. В самом факте образования вашей комиссии - в том факте, что ее глава является человеком непререкаемого морального авторитета, человеком, который достоинством своего возраста должен иметь право оставаться вне столкновений на политической арене - в этом факте я вижу новое и действительно величественное укрепление революционного оптимизма, который составляет принципиальную основу моей жизни.
Дамы и господа, члены комиссии! Господин адвокат Финерти! И Вы, мой защитник и друг, Голдмен! Позвольте мне выразить всем вам мою горячую благодарность, которая в этом случае не носит личного характера. И позвольте мне в заключение выразить мое глубокое уважение к просветителю, философу и олицетворению действительного американского идеализма, ученому, который возглавляет вашу комиссию".
На это Дьюи ответил: "Все, что я могу сказать, способно лишь разрядить атмосферу, созданную этой речью", - и быстро привел слушание к достойному завершению.
Члены Комиссии вернулись в Соединенные Штаты. Девять месяцев спустя они издали подробные результаты, опровергавшие каждый эпизод дела, которое было представлено сталинским режимом на процессах в Москве. Позвольте мне процитировать самое важное из этих результатов:
Вывод номер 16:
"Мы убеждены, что предполагаемые письма, в которых Троцкий рассылал предполагаемые конспиративные инструкции многим обвиняемым на Московских процессах, никогда не существовали, и что показания относительно их являются полнейшей фабрикацией".
Вывод номер 17:
"Мы пришли к заключению, что Троцкий в течение всей своей деятельности всегда был последовательным противником индивидуального террора. Комиссия, далее, обнаружила, что Троцкий никогда не давал инструкции никому из обвиняемых или свидетелей на Московских процессах убить какого-либо политического противника".
Вывод номер 18:
"Мы считаем, что Троцкий никогда не давал указаний обвиняемым или свидетелям на Московских процессах принимать участие в саботаже, вредительстве или диверсиях. Напротив, он всегда был последовательным защитником построения социалистической промышленности и сельского хозяйства в Советском Союзе и критиковал существующий режим за то, что его деятельность губительна для построения социалистической экономики в России. Он не принимает диверсию в качестве метода оппозиции любому политическому режиму".
Вывод номер 19:
"Мы пришли к заключению, что Троцкий никогда не давал указаний никому из обвиняемых или свидетелей на Московских процессах вступить в сговор с иностранными державами против Советского Союза"...
Вывод номер 29:
"На основе всех показаний мы пришли к заключению, что Троцкий никогда не советовал, не устраивал заговора и не делал попыток реставрировать капитализм в СССР"...
Комиссия суммировала эти выводы в следующем заключении:
"Поэтому мы приходим к заключению, что Московские процессы являются судебными подлогами. Исходя из этого, мы пришли к выводу, что Троцкий и Седов не виновны".
Троцкий обратил внимание, что Комиссия могла бы ограничиться просто заключением, что он не совершал инкриминируемых ему преступлений. Она же пошла дальше, определенно установив, что Московские процессы были судебными подлогами. В результате Комиссия заявила, что организаторы процессов, главным образом Сталин, относятся к самым худшим преступникам в истории человечества. Сталин и его сообщники организовали государственный подлог для того, чтобы обеспечить легальное прикрытие убийства не только обвиняемых на судебных процессах, но также и сотен тысяч других невиновных жертв.
Я надеюсь, что теперь вы поймете, почему партия Социалистического Равенства* публично выступает против добровольной реабилитации Московских процессов со стороны Ричарда Пайпса. Величайшая ложь Сталина стоила жизни миллионам и нанесла удар потрясающей силы делу международного социализма. Борьба за разоблачение этой лжи поглотила не только последние годы жизни Троцкого, но и жизнь целого поколения социалистов. Московские процессы в конце концов были дискредитированы. Даже советская бюрократия незадолго до своего краха в 1989 году, была вынуждена признать, что эти судилища были пародией на правосудие. Спустя более чем пятьдесят лет после своей казни, все жертвы процессов были официально реабилитированы.
В свете этой истории мы не могли наблюдать с пассивным спокойствием попытку Пайпса реабилитировать Московские процессы в интересах его собственного реакционного мировоззрения. Когда ложь высказывается о таких событиях, наносится удар по историческому сознанию человечества. Оскорбление наносится каждому из нас, когда мы читаем или слышим попытки отрицать факт Холокоста. Подоплекой отрицания убийства шести миллионов евреев, осуществленного фашизмом, является подготовка актов геноцида в будущем. Однако следует сказать, что сталинский террор против социалистического рабочего класса и интеллигенции Советского Союза является тем событием в современной истории, которое выдерживает самое строгое сравнение с Холокостом. Как Холокост, организованный нацистами, так и Большой террор, организованный сталинистами, были преступными результатами контрреволюционной реакции на массовое политическое движение социалистического рабочего класса всей Европы. Это правда, что экономические и социальные основы нацистского и сталинского режима были совершенно различными. Однако в своей политической ориентации, как русский сталинизм, так и германский фашизм заключали в себе реакционный националистический ответ на социалистический интернационализм, который, под влиянием марксизма, стал столь мощной силой в европейском рабочем классе в течение первых десятилетий 20-го века. Гитлер и Сталин, каждый по-своему, стремились уничтожить политическое, интеллектуальное, культурное и этическое основание, заложенное в рабочем движении марксизмом в течение нескольких поколений. Гитлер использовал методы этнического геноцида. Сталин был более точным: его геноцид основывался на процессе политического отбора. Он выявлял тех, кто посредством своей политической линии или идейного развития отражал влияние социалистических традиций, которые вдохновила Октябрьская революция, и отдавал приказ об их уничтожении.
Позвольте нам сейчас более непосредственно обратиться к вопросу, вынесенному в заголовок этой лекции: к связи Московских процессов с нынешним кризисом политической жизни в Соединенных Штатах. Как я отмечал ранее, процессы произвели глубокое и продолжительное воздействие на развитие политической жизни в США. Оппортунистическое заигрывание слоя либералов из Народного фронта со сталинизмом оставило горькие политические последствия. В принципиальном смысле многие либеральные интеллигенты были приведены в глубокое замешательство, если не серьезно дискредитированы, Московскими процессами. Ко времени третьего процесса в марте 1938 года, на котором Бухарин являлся главным обвиняемым, уже было совсем невозможно придерживаться убеждения, что все в порядке в советской системе правосудия. Однако былые либеральные защитники сталинизма не были склонны честно признать, что они ошибались, или разобраться в том, почему их суждение было столь неправильным. В этих кругах начало появляться новое настроение. Либеральные поклонники сталинизма начали тогда признавать, что процессы были, возможно, карикатурой на правосудие. Однако, заявляли они, печальные события в Москве показывали, что происходит, когда стремятся осуществить социальные изменения революционными методами. "Насилие порождает насилие"! "Московские процессы выросли из недостатка нравственности, если не из отрицания нравственности большевизмом". "То, что случилось в 1937, начиналось в 1917"! "Сталин может быть плохим, но Троцкий мог бы быть еще хуже"!
Таким образом, те самые аргументы, которые стали штампами, годами повторяемыми с целью дискредитации социализма, имеют свои истоки в огромной степени в защитном оправдании мелкобуржуазным американским либерализмом собственного соучастия в ужасных событиях конца 1930-х годов. Либеральное разочарование в сталинизме протекало по линии наименьшего сопротивления - не в русле марксистской критики советской бюрократии, а по пути общего отказа от всякого рода активного интереса к социализму и его поддержки. Эта тенденция стала особенно явной после подписания пакта Сталина-Гитлера, который бывшие "друзья СССР" интерпретировали не как предательство рабочего класса и международного социализма (это они могли бы извинить), а как предательство их собственных либеральных сантиментов.
Последующее затем нацистское нападение на Советский Союз в июне 1941 года и вступление Соединенных Штатов во Вторую Мировую войну в декабре того же года привело к временному, оппортунистическому сближению либеральной интеллигенции и сталинизма. Либералы могли без особого риска для своей репутации и карьеры соединять патриотизм с выражением дружеских чувств к СССР. Однако это счастливое положение длилось только до конца войны, или, если быть более точным, до того, как Черчилль сформулировал в речи, произнесенной в Фултоне (штат Миссури), свою блестящую метафору о "железном занавесе".
С началом "холодной войны" общественное мнение быстро сдвинулось вправо. Дикий антикоммунизм охватил ряды американского либерализма, и он решительно присоединился к реакционной среде, без чего не могла бы быть развязана "охота на ведьм" в конце 1940-х - начале 1950-х годов.
Существует много причин, которыми можно объяснить позорную роль, сыгранную американским либерализмом при нагнетании волны политической реакции, которая оказала такое опустошающее и продолжительное воздействие на интеллектуальный уровень и общий политический климат Соединенных Штатов. Несомненно, экономический подъем, который последовал после окончания войны, был решающим материальным фактором в ослаблении радикальных политических течений. Возврат к процветанию и новое господство Соединенных Штатов в мировых делах оживили веру в перспективы капитализма. Началось так называемое "американское столетие". Улучшение социальных условий, или, по крайней мере, чувство, что американский капитализм обладает материальными ресурсами для того, чтобы решать свои текущие внутренние проблемы, способствовало росту консерватизма и благодушия в либеральной среде.
Однако необычайная жестокость американского антикоммунизма, особенно тот факт, что он встретил столь слабо организованное сопротивление, не может быть приписан исключительно материальной среде послевоенного процветания. Необходимо рассмотреть и другие политические и идеологические факторы. Прежде всего, нельзя недооценивать ту степень, в какой бесчестье и цинизм американских коммунистов преуспели в деле отвращения от них широких слоев рабочего класса. Выражение "сталинистский наймит" стало частью каждодневного словаря американского рабочего движения, и оно вызывало образ двуличного мелкого профсоюзного бюрократа, который просто гнет свою "линию" без какого-либо действительного отношения к ее воздействию на благосостояние рабочего класса. Американские сталинисты были непосредственно вовлечены в заговор ГПУ, который привел к убийству Троцкого в августе 1940 года, и они поддержали осуждение руководителей троцкистской Социалистической Рабочей партии по сфабрикованным обвинениям в подстрекательстве к мятежу. Таким образом, они поддержали использование против своих политических противников в рабочем движении тех же самых законов, которые были использованы против них несколько лет спустя. В отличие от сталинистских партий в Западной Европе, которые сумели спасти свою репутацию благодаря роли, сыгранной ими в антинацистском движении сопротивления в годы Второй Мировой войны, Компартия Соединенных Штатов выступала против всех проявлений забастовочной активности и политического радикализма. Таким образом, к концу войны сталинисты действительно потеряли всякое доверие среди самых активных слоев рабочего класса. Только такая беспринципная, циничная и лживая организация, как Компартия США, могла дать возможность своим правым противникам в бюрократии КПП принять позу истинных защитников прав американского рабочего класса.
Но ни деятельность американских сталинистов, ни политика Советского Союза не дает соответствующего объяснения послевоенного крена либеральной интеллигенции вправо. Прежде всего, необходимо ответить на вопрос, почему ее оппозиция сталинизму нашла свое выражение главным образом в поддержке политики "холодной войны", проводимой американским империализмом. Значительную часть ответа на этот вопрос следует искать в полной несостоятельности их понимания, как теоретического, так и политического, истоков и природы сталинского режима в Советском Союзе. Казалось, что произошло резкое изменение в отношении либеральной интеллигенции к Советскому Союзу в 1936 и в 1946 годах. И однако же существовала определенная политическая и теоретическая преемственность между этими на первый взгляд различными позициями. И когда она поддерживала Сталина против Троцкого, и затем Трумэна против Сталина, либеральная интеллигенция исходила из равенства сталинизма марксизму. В обоих случаях либеральная интеллигенция совершенно некритично относилась к претензии сталинистской бюрократии выступать в роли сторонника марксистской политики.
Это поставило либеральную интеллигенцию в политически и теоретически тупиковое положение. На основе этой поверхностной формулы (сталинизм равен марксизму и социализму), она оставила себе только две альтернативы. Первая заключалась в противостоянии сталинизму справа, то есть в качестве сторонников американского империализма; или второе - служить апологетами сталинизма. "New Republic" примкнул к первому лагерю; "Nation" - ко второму. Печальная политическая судьба либеральной и демократической интеллигенции в Соединенных Штатах демонстрирует невозможность объединенной принципиальной радикальной оппозиции как сталинизму, так и империализму без понимания природы советского режима. В тридцатых годах либеральная интеллигенция, за малым исключением, восприняла отождествление сталинизма с марксизмом. Десять-пятнадцать лет спустя она все еще действовала на основе этого ложного и реакционного отождествления. Те, кто просто изменил свою оценку Советского Союза, превратили приписываемые ими в тридцатых годах сталинизму положительные черты десятилетием позже в отрицательные, неизбежно пристраиваясь в хвост политическим и культурным мракобесам.
Конечно, эволюция либеральной интеллигенции в конце сороковых годов в конечном счете коренится в материальных интересах мелкобуржуазных социальных слоев, выходцами из которых в основном и были либеральные интеллигенты. Дополнительными факторами в определении роли, которую сыграли различные лица в этом процессе, были личные свойства, которые так часто обнаруживались у этого слоя: эгоизм, самовлюбленность, малодушие и т. д. Однако следует принять во внимание и огромную важность интеллектуального фактора - отсутствие общего теоретического понимания всемирного исторического значения Октябрьской революции и в особенности исторических корней и значения сталинизма. Такого понимания не было не только у подлых и малодушных представителей либеральной интеллигенции, которые в сороковых годах пошли на поддержку линии американского империализма. Даже Джон Дьюи, несмотря на свой ум, честность и мужество, испытывал сильные сомнения после судебных процессов. Он разоблачил эти процессы, но он не мог объяснить их. Дьюи нашел убежище в поверхностных банальностях о большевистских методах, неизбежно ведущих к преступлениям сталинизма. На этом основании Дьюи в последние годы своей жизни разделял идеи "холодной войны" вместе со многими другими представителями либерального лагеря, которые стояли ниже его по уровню развития. И если у Дьюи не оказалось ни одного действительного преемника, то это потому, что американский либерализм больше не сказал ничего, что способствовало бы хотя бы слабому прогрессу.
Мы старались показать, каким образом сложное отношение между старой либеральной интеллигенцией и сталинизмом способствовало застою политической и интеллектуальной жизни в Соединенных Штатах. Паралич общественной мысли отразился в фальшивом отождествлении ею сталинизма и марксизма. Ложь псевдоученых вроде Пайпса, многократно усиленная недалекими средствами массовой информации, служит укреплению этого существенного основания реакционной и конформистской политики в Соединенных Штатах. Без понимания роста, загнивания и гибели Октябрьской революции (которое нельзя получить без тщательного изучения борьбы, ведомой троцкистским движением против сталинизма) невозможно выбраться из этого тупика.
Однако настоятельная необходимость прийти к пониманию этой проблемы демонстрируется условиями современной политической жизни. Соединенные Штаты претерпевают огромный общественный кризис, признаки которого видны всем, кто желает видеть и быть честным самим с собой. Но не будет преувеличением сказать, что в действительности невозможно обнаружить какое-либо серьезное обсуждение вопросов, в котором ставилась хотя бы под самое слабое сомнение жизненность преобладающей экономической системы. Конечно, ничего подобного нельзя ожидать от средств массовой информации. Но даже в более специальных журналах нельзя встретить ничего, кроме самых вульгарных, банальных и избитых идей. Даже само предположение о том, что следует найти альтернативу капитализму, встречается редко. Разве кто-нибудь здесь слышал, хотя бы в своем классе, серьезную и глубокую критику социального и экономического кризиса нашего общества? И даже когда почти случайно кто-нибудь натолкнется на писателя или преподавателя, который попытается сказать что-нибудь разумное, он почувствует, что эта личность осуществляет самоцензуру, заботясь о том, чтобы не зайти дальше границ возможного и допустимого в рамках капитализма.
Этот интеллектуальный застой продолжался слишком долго. Вряд ли помнят о том, что серьезные сомнения в жизненности капитализма как общественной системы не были такой уж необычной вещью в среде широкого слоя либеральных интеллигентов вплоть до послевоенного периода. Для студентов, которых держали на скудном пайке интеллектуального и политического соглашательства, может оказаться весьма удивительным знакомство с томиком политических работ Джона Дьюи начала тридцатых годов. Я снова подчеркиваю: Дьюи не был марксистом. Он не был революционером. В самом деле, только с большими натяжками его можно считать социалистом. Однако когда читаешь его работы в контексте сегодняшнего застоя и конформизма, этот почтенный патриарх старой либеральной традиции кажется намного более радикальным, чем он был в свое время, и определенно более отважным и далеким от левого фланга любого течения, которое называет себя сегодня либеральным и даже радикальным.
Если вы пойдете в библиотеку и пролистаете том политических и социальных сочинений Дьюи, вы натолкнетесь на ряд мест, которые, если бы он был жив и писал такие вещи сегодня, вероятно, могли бы привести к отстранению его от работы в любом крупном американском университете или, самое малое, держать его в безвестности.
Разрешите мне привести один характерный отрывок, написанный им в ходе Депрессии:
"Когда текущий кризис заканчивается в своих внешних поразительных особенностях, когда отношения возвратились к сравнительно более благоприятному состоянию, называемому "нормой", забудется ли это? Будут ли благодушно поздравлять себя с благородством, с которым общество помогло нуждающимся? Или будут определять причины такого бедствия, как безработица, и изменять общественную систему? Если поступать первым образом, раньше или позже депрессия будет повторяться с новой жестокостью, пока социальная система не изменится насильственным путем. Альтернативой этому выступает признание ответственности общества за это зло, когда экономическая и финансовая структура самого общества будет изменена посредством планомерного предвидения и обдуманным выбором.
Только перемены в этой системе гарантируют право на труд каждому человеку и позволят каждому жить в безопасности".
Такие очевидные истины вряд ли изрекаются сегодня. Действительность такова, что обсуждение всех общественных и политических вопросов отравляется одной большой ложью: отождествлением марксизма и сталинизма. Сегодня в особенности крах Советского Союза провозглашается решающим доказательством того, что социализм нежизнеспособен и что капитализму не может быть альтернативы. Политическим результатом этой лжи является прекращение всяких серьезных попыток вступить в борьбу с углубляющимся общественным кризисом.
Даже там, где существование этого кризиса признается и анализируется, не предлагается никакого серьезного его разрешения. Возьмем, к примеру, недавно изданную книгу экономиста из Массачусетского Технологического института Лестера Турова "Будущее капитализма"*. Эта книга наполнена поразительными экономическими данными, которые ясно показывают банкротство капитализма как общественной системы.
Разумеется, Туров не выводит такого заключения. Он является одним из тех, кто заботится о самоцензуре. Тем не менее Туров представляет потрясающие свидетельства роста неравенства и всеобщей бедности. Он отмечает, что весь прирост в доходах работающих мужчин в восьмидесятые годы пришелся на 20 % самых высокооплачиваемых наемных работников. Шестьдесят восемь процентов этого прироста пришлось на один процент самых высокооплачиваемых наемных работников. Жалование 500 администраторов из журнала "Fortune" выросло с 35 до 157 зарплат среднего производительного рабочего. Туров замечает бросающееся в глаза падение реальной заработной платы для мужчин за последнюю четверть столетия. Даже в то время, когда валовой национальный продукт вырос на 29 % с 1973 года, средняя зарплата упала на 11 %. Только представители верхних слоев среднего класса и те, кто занимает более высокое положение, действительно улучшили за этот продолжительный период в сопоставимых цифрах свой жизненный уровень. С другой стороны, жестоко пострадали те, кто находится ниже них на социальной лестнице. Реальная заработная плата рабочих в возрасте от 25 до 34 лет упала с начала семидесятых годов на четверть. У молодых рабочих в возрасте до 24 лет доля получающих меньше, чем фиксирует официальный уровень бедности для семьи из четырех человек, выросла с 18 процентов в 1979 году до 40 процентов в 1989 году.
Может быть, самым значительным фактом, приводимым Туровым, является следующий: он указывает, что период между 1950 и 2000 годом, в том случае, если текущие тенденции продолжатся до конца этого десятилетия, окажется первым полувеком в американской истории, когда уровень жизни в реальном выражении действительно снизится. Туров утверждает, что в самом деле не существует прецедента для такого массового снижения занятости и реструктуризации корпораций, которые имели столь бедственное влияние на уровень жизни самых широких слоев рабочего населения.
Влияние снижения занятости и реструктуризации было жестоким и долговременным. Из тех, кто потерял свои рабочие места в ходе первой волны уменьшения числа занятого персонала, 12 процентов так никогда и не вернулись в ряды наемных работников, а 17 процентов оставались без работы по крайней мере два года.
Из 71 процента тех, кто нашел работу, 31 процент получал зарплату на 25 и более процентов меньше. Туров пишет также об увеличении "люмпен-пролетариата" бездомных и хронически безработных. Сорок процентов бездомных неженатых мужчин пребывают в тюрьме.
Он следующим образом суммирует рост социальной нужды и неравенства:
"Нет такой страны, которая, не проходя через период революции или не переживая военное поражение, имела бы такое быстрое, как и - в равной степени - всеохватное возрастание неравенства, которое произошло в Соединенных Штатах на протяжении последних двух десятилетий. Никогда ранее американцы не сталкивались с современной моделью снижения реальной заработной платы при одновременном росте внутреннего валового продукта на душу населения".
И, наконец, Туров заключает:
"Что происходит в отсутствии всякой перспективы, которая могла бы произвести огромные реструктуризационные усилия, которые были бы необходимы для того, чтобы начать снижение неравенства и привести к росту реальной зарплаты? Как далеко может зайти рост неравенства и падение реальной зарплаты, прежде чем начнут возникать некоторые трещины в демократии? Никто не знает, поскольку такого никогда ранее не случалось. Такого опыта никогда не было".
Поднятый вопрос в действительности заключается в том, почему нет перспективы, чтобы осуществить масштабное общественное переустройство, которое столь очевидно необходимо. Ответ, данный Туровым, показывает тот самый пункт, который я стремился осветить в этой лекции. "Капитализм, - пишет он, - имеет сегодня преимущество в том, что со смертью коммунизма и социализма он не имеет состоятельной социальной системы в качестве действенного конкурента. Нельзя совершить революцию против чего-либо без наличия альтернативной идеологии".
Это дает ключ к пониманию роли и значения исторических фальсификаций. Мы можем увидеть в этом заявлении Турова значение той колоссальной лжи, согласно которой сталинизм и марксизм - это одно и то же.
Переустройство революционного рабочего движения на основе марксистских принципов и действительных социалистических традиций требует непримиримой борьбы против фальсификаторов истории. Эта борьба закончится победой, ведь если история что-нибудь доказывает, так это то, что на большом отрезке времени истина более могущественна, чем ложь.
Нападки на Троцкого
Атака на личную жизнь Л.Троцкого
В.Брунеткин - Письмо в редакцию журнала "Новое время"
Надежда Иоффе - О романах Троцкого - подлинных и мнимых
Ф. Крайзель - В защиту Троцкого