Мы приближаемся к завершению президентской предвыборной кампании, которая даже по современным американским политическим стандартам является исключительной только из-за своего интеллектуального и нравственного банкротства. Это предвыборная кампания без обсуждения проблем, без идей, без программ и без цели. Президентская кампания выродилась в ритуал, который проводится каждый високосный год, в событие, которое без особых причин следует за летними Олимпийскими играми.
Главную выгоду из предвыборной кампании (если не принимать во внимание победивших кандидатов) извлекают организующие выборы рекламные агентства, которые создают агрессивную рекламу, информационные конгломераты, которые проталкивают ее в средствах массовой информации, и, конечно же, корпорации, которые потратили миллионы долларов на финансирование кандидатов от демократической и республиканской партий. Предвыборная кампания не дает простора для обсуждения и изучения серьезных политических и общественных вопросов. И если выборы приобрели ритуальный характер, то это потому, что они лишились всякого демократического содержания. В стране с численностью населения около 300 миллионов человек политические альтернативы определяются не более чем двумя партиями, между которыми не существует никаких политических различий, на которые стоило бы обращать внимание.
Оправдывая свое решение об исключении Росса Перо, не говоря уже обо всех других "третьих партиях" (в том числе партии Социалистического Равенства - ПСР), из двух телевизионных дебатов, официальная комиссия заявила, что она решила допустить на них только жизнеспособных кандидатов, подразумевая под последними только тех кандидатов, которые имеют реальный шанс победить на выборах.
Никто не пытался оправдать это с точки зрения демократических принципов. Американская демократия настолько источена червями, что дебаты кандидатов организуются так, как если бы они не имели никаких различий со спортивными состязаниями. Единственным действительным различием является то, что квалификационные правила спортивных соревнований более объективны, чем правила, которыми руководствуются предвыборные дебаты.
Решение определять право на участие, исходя из шансов кандидатов на победу, превращает в фарс демократические претензии предвыборной кампании. Прежде всего, шансы различных кандидатов определяются до того, как они получат шанс представить избирателям свои идеи. Или, если выразить это несколько иначе, они должны получать эту возможность в зависимости от того, считаются ли они потенциальными победителями. Не нужно обладать большой проницательностью в политике, чтобы понять, как мало общего имеет такой подход с действительной демократией.
Выборы устраиваются не только для "победителей". Одной из их самых важных функций является, по общему мнению, обеспечение публичной трибуны для обсуждения важных вопросов. Когда Джерри Уайт, кандидат на пост президента от ПСР, указал на это во время дебатов на PBS об обращении кандидатов третьих партий к средствам массовой информации, представитель газеты "Detroit News" был ошеломлен. Эта мысль никогда ранее не приходила ему в голову.
Принцип, которым руководствуется американская предвыборная кампания, - это принцип не включения, а исключения. И это не просто вопрос об исключении отдельных индивидуумов. Речь идет о сужении, насколько это возможно, круга идей, которые могут быть представлены широкой публике. Таким образом, мы имеем выборы, освещение которых в средствах массовой информации ограничивается двумя партиями; выборы, в которых обсуждение ограничивается двумя тщательно контролируемыми дебатами с одним и тем же телеведущим.
Если дать себе труд вдуматься в сложившуюся ситуацию, то ее абсурдность почти немедленно становится явной. Чтобы понять причину этой абсурдной ситуации, требуется, однако, рассмотреть предвыборную кампанию в рамках общественной структуры и социальных противоречий американского общества.
Самой важной чертой современной общественной жизни в Соединенных Штатах является растущий темп и размеры экономической поляризации. Степень социального расслоения сегодня больше, чем когда-либо за предыдущие пятьдесят лет. В течение последней четверти столетия произошло беспрецедентное перераспределение богатства от рабочего класса на банковские счета тех, кто контролирует огромные капиталы. Бесчисленные исследования документально и статистически обосновали этот углубляющийся социальный процесс. Например, самые богатые американцы, составляющие два процента населения, контролируют большую часть богатства, чем самые бедные американцы, составляющие сорок процентов населения. Самые богатые десять процентов американцев контролируют большую часть богатства, чем остальные девяносто процентов населения США. В тех двух телевизионных дебатах, которые были официально санкционированы, не было поднято ни одного вопроса, который хотя бы косвенно рассматривал проблему социальной и экономической поляризации в Соединенных Штатах. Едва ли в этих теледебатах было сделано хоть какое-то упоминание о социальных условиях жизни широких народных масс, в которых проявляется жестокое значение углубляющегося социального неравенства.
Отказ двух политических партий обсуждать социальное неравенство в США вряд ли является случайным. Хотя вопрос о неравенстве в основном игнорируется буржуазными кандидатами, он является предметом бурного обсуждения в других кругах. В самом деле, одной из самых значительных "интеллектуальных" тенденций последних лет (если это правильный способ описания этого процесса) явилась попытка развить твердолобое оправдание неравенства.
Книга Ричарда Херрнштайна и Чарлза Мюррея "The Bell Curve" ("Стандартная кривая") получила скандальную известность благодаря своему агрессивному расизму. Несмотря на свое неубедительное оправдание, авторы определенно написали расистский трактат. Ведь фактически расистские аргументы приводятся в поддержку широкой, совершенно реакционной защиты социального неравенства. Существенным тезисом Херрнштайна и Мюррея является то, что социальное неравенство есть естественное и законное выражение и продукт генетически определенных мыслительных способностей. Богатые богаты потому, что они имеют гены высшего качества. Общение и браки между богатыми сохраняют генофонд, который в перспективе гарантирует богатство и успех для их потомков.
Эта книга завершается бешеной филиппикой против идеала социального равенства и общим отрицанием основных демократических ценностей. Авторы требуют возвращения к античным ценностям, в которых нет места идеям равенства людей. Они выдвигают в качестве образца древние цивилизации, в которых "общество должно было управляться добродетельным и мудрым меньшинством" и в которых "повседневные дела сообщества падают на плечи менее ценных масс народа, а черная работа достается рабам" (р. 528). Это еще не все.
"Идеал равенства в современной политической теории, - заявляют Херрнштайн и Мюррей, - недооценивает важность различий, которые разделяют людей. Он не способен понять человеческое разнообразие. Он переоценивает способность политического участия в формировании человеческого характера и способностей" (р. 532).
Книга Роберта Борка "Сползание к Гоморре" особенно примечательна, поскольку она показывает, до какой степени защита социального неравенства требует явного отказа от демократических основ Соединенных Штатов. Ее автор является человеком, заседавшим в Апелляционном суде США, он был предложен Рейганом кандидатом в Верховный суд США в 1987 году и для его утверждения понадобилось два голосования. Самой важным разделом его книги является четвертая глава, из которой я хочу процитировать первых два параграфа:
"Несмотря на свою риторическую неопределенность или благодаря ей, "Декларация независимости" основательно двигала американцами в прошлом и делает это еще и сегодня. Утверждение, что все люди созданы равными, говорило то, во что колонисты уже верили, и таким образом, как заметил Гордон Вуд, равенство стало "единственной, наиболее могущественной и радикальной силой во всей американской истории". Это правда и, хотя это граничит с ересью, эта правда является чрезвычайно горькой.
Глубокий, эмоциональный, на самом деле религиозный призыв к равенству не является, конечно, исключительно американским феноменом; эта идея одушевляет весь Запад. Кроме того, к сожалению, призыв к равенству вне контекста политических и юридических прав является затруднительным предметом. Ни одна из этих мыслей не является новой; фактически они являются банальностями. Писатель за писателем показывал пагубные последствия нашей страсти к равенству и отсутствие какого-либо интеллектуального основания этой страсти. Если и содержится что-либо новое в этой книге, так это показ болезненных последствий этой страсти в различных социальных и культурных областях современности" (р. 66).
Порицая гибельное влияние "Декларации независимости" и утверждая в стиле выносящего приговор судьи, что требование социального равенства не имеет никакого интеллектуального обоснования, Борк представляет нам поразительную демонстрацию своих собственных умственных способностей. Просто не существует оснований, заявляет он, для осуждения большого богатства. Такие осуждения опираются ни на что иное как "зависть", ввиду того, что, как уверяет нас Борк, "невозможно обнаружить какое-либо объективный ущерб, который причиняет большее богатство одного меньшему богатству другого".
"Также неясно, - продолжает он, - почему роскошь должна противоречить морали. Если роскошь несовместима с демократическим идеалом, который сформирован нашей политической культурой, то это всего лишь означает, что некоторые наши демократические "идеалы" являются продуктами зависти... Зависть определенно сформировала и продолжает формировать нашу политическую культуру. Вот почему, возможно, новости на первой странице "New York Times" обнаруживают больше неравенства в богатстве, чем у других промышленных наций. Недоказанное утверждение, которое делает это достойным первых полос газет, заключается в том, что существует что-то морально неправильное, даже постыдное в наличии большего неравенства в богатстве, чем в других обществах" (р. 68-69).
"Также не является прочным утверждение, согласно которому действию демократии препятствует большое неравенство граждан по отношению к богатству. Существует много путей к достижению политической власти, и богатство не является самым важным" (р. 71).
Комментирование этих рассуждений преуменьшило бы их комический эффект. Без сомнения, Борк был бы включен Херрштайном и Мюрреем в список их "мыслящей элиты". Однако едва ли он является хорошей рекламой для теории "кривой Белла".
Существует разительное сходство между книгами "Кривая Белла" и "Сползание к Гоморре". Хотя первая претендует на то, чтобы быть объективной научной работой, а вторая - серьезным политическим и культурным анализом, обе они, в сущности, являются идеологически направленными оправданиями роста неравенства. Более того, восхваляя неравенство как положительный социальный принцип, обе книги открыто призывают к отказу от всей традиции развития общественной мысли, начиная с эпохи Просвещения, которая обеспечила в течение последних 200 лет теоретическое и научное обоснование всемирно-исторической борьбы угнетенного человечества за социальное освобождение и равенства.
Борк берется за дело самым грубым образом. Используя термин "либерализм" как ругательство на все случаи жизни, означающее в сущности любую форму социальной политики, которая налагает хотя бы малейшие ограничения на осуществление собственнических прав, извлечение прибыли и накопление личного богатства, он видит в этом выражение опасной склонности к равенству, "которая развивалась на Западе по крайней мере два с половиной столетия, и, возможно, еще больший срок". Что касается Борна, то проклятие стремления к равенству преследовало Соединенные Штаты с тех пор, как в качестве учредительного заявления о принципах новой нации была принята Декларация Джефферсона. Ее
"звучные фразы вряд ли являются полезными, а в действительности они могут быть вредными, если их принять, как это обычно бывает, в качестве руководства к действию, правительственному или частному. Эти слова в конечном счете толкают к крайностям свободы и поискам счастья, которые приводят к личной безответственности и социальному беспорядку" (р. 57).Проблема Джефферсона, пишет Борк, заключалась в том, что он
"был человеком Просвещения, а "Декларация независимости" является документом эпохи Просвещения" (р. 58).
Нет ничего оригинального в обвинительном заключении, которое Борк выносит эпохе Просвещения. Он просто пересказывает на новый лад обвинения, которые другие бесчисленные реакционеры за последние 200 лет выдвигали против прогрессивных и революционных мыслителей 18-го века. Тем не менее, его филиппика, которая является только идеологическим отражением общего социального кругозора сегодняшнего правящего класса, дает нам хорошую возможность бросить взгляд на историю, для того чтобы получить лучшее понимание не только прошлого, но также и настоящего.
Собственно эпохой Просвещения называют период в несколько десятилетий 18-го века, приблизительно с 1710-го по 1780-й годы. Но исторические периоды не всегда дают возможность для такой простой хронологической классификации. Просвещение, понимаемое как выражение основательного расширения человеческого интеллектуального горизонта, должно быть непременно рассмотрено как развитие и результат необычайных прорывов в науке, которые в течение двух предыдущих столетий принципиальным образом изменили человеческие представления о Вселенной, месте планеты Земля во Вселенной и месте и роли человеческих существ на этой планете.
Вплоть до начала семнадцатого века даже образованные люди все еще в массе своей полагали, что основные ответы относительно тайн вселенной и проблем жизни содержатся в Ветхом завете. Но его непререкаемый авторитет медленно разрушался, особенно после издания в год смерти Коперника его труда "Об обращениях небесных сфер" в 1543 г., который нанес смертельный удар птолемеевской концепции Вселенной и обеспечил необходимый исходный плацдарм для дальнейших научных завоеваний Тихо Браге (1546-1601), Иоганна Кеплера (1571-1630) и, конечно же, Галилео Галилея (1564-1642). В интеллектуальном, если еще не в социальном, отношении освобождение человека от оков средневековых религиозных предрассудков и политических структур, которые давили на него, продвинулось довольно далеко.
Открытия в астрономии глубоко изменили общую интеллектуальную атмосферу. Прежде всего, появилось новое сознание силы мысли, и чего только нельзя было бы достигнуть, если бы было позволено действовать без искусственных ограничений, без не выдерживающих испытания и не поддающихся проверке догм.
Религия начала встречать неуважение, которое она заслужила, и постепенный упадок ее авторитета порождал новый оптимизм. Все человеческие страдания, веками учила Библия, являлись неизбежным результатом грехопадения человека. Однако поощряемый наукой бодрящий скептицизм по отношению к абсолютной обоснованности Книги Бытия вел мыслящих людей к желанию знать: неужели человек не в состоянии изменить условия своего существования и наслаждаться лучшим миром.
Престиж мышления достиг новых высот благодаря необычайным открытиям сэра Исаака Ньютона (1642-1727), который, никоим образом не стремясь подорвать авторитет Бога, надежно показал, что Всемогущий не мог бы достигнуть своих целей без помощи чрезвычайно сложной математики. Более того, феномены Природы не являлись непостижимыми, но действовали в соответствии с законами, которые были доступны человеческому разуму. Ключ к пониманию Вселенной должен быть найден не в Книге Бытия, а в "Математических началах натуральной философии".
Влияние этого труда Ньютона на интеллектуальную жизнь было схвачено в ироничной эпиграмме Александра Попа:
Природа и ее законы лежали скрытыми во тьме,
Бог сказал: "Да будет Ньютон", - и везде разлился свет.
Достижения мышления совершенно неизбежно вели к росту интереса к природе познавательного процесса. "Опыт о человеческом разумении" Локка (1632-1704), опровергавший мысль о врожденных идеях и обнаруживший объективный источник мышления в ощущениях, которые черпаются из внешнего мира, сыграл в философии почти такую же революционную роль, как "Начала" Ньютона в физике. Если не существовало "врожденных" идей, то не могло быть и "врожденного" зла. Человеческое мышление, а следовательно, и его нравственный характер в конечном счете являлись продуктом рефлексии материальной среды, которая воздействовала на них. Эта концепция человеческого познания содержала глубоко ниспровергающую идею: природа человека могла изменяться и совершенствоваться посредством изменения и совершенствования среды, в которой он жил.
Как и когда должно осуществиться это совершенствование? На эти вопросы давался такой ответ: посредством непобедимой силы человеческого разума, которая, в согласии с новой методологией науки, стремилась бы к пониманию мира на основе тщательного анализа действительности. Именно колоссальная вера в способность разума открывать истину является объединяющим интеллектуальным принципом эпохи Просвещения.
Как заметил Эрнест Кассирер, блестящий немецкий биограф Канта:
"Все восемнадцатое столетие понимает разум в этом смысле: не как звучащее тело знаний, принципов и истин, но как род энергии, как силу, которая является совершенно понятной только в своей деятельности и в своих следствиях. Что такое разум и на что он способен - никогда нельзя знать из его результатов, но только исходя из его действия. И его самая важная функция состоит в его способности связывать и разлагать. Разум разлагает все просто фактическое, все простые данные опыта и все, основанное на свидетельстве откровения, традиции и авторитете; и он не дает покоя содержанию до тех пор, пока не проанализирует все эти вещи в их простейших составных частях и в их самых первичных элементах веры и мнения" ("Философия Просвещения", p. 13).
Девизом эпохи Просвещения, как писал Кант (1724-1804), было Sapere aude - "Отважиться знать!". Плененные силой мышления, великие деятели эпохи Просвещения большей частью верили, что Разум был способен разрешить проблемы, которые веками беспокоили человечество, и улучшить условия человеческой жизни. Среди великих задач Разума, как полагали мыслители эпохи Просвещения, была задача сохранения человеком его неотъемлемых прав, которые уже были определены Локком, включавшим в их число право на жизнь, право на свободу и право на собственность.
Не трудно заметить, как много наивного было в приписывании Разуму чудотворных сил со стороны великих мыслителей эпохи Просвещения. В среде сегодняшней профессуры нет недостатка в штатных и заштатных циниках, которые, годами утомляли свой интеллект, чтобы найти многое из того, что было явно смешным в оптимизме эпохи Просвещения. В конце концов, выгодные субсидии достаются в награду тем, кто оправдывает и защищает то, что существует. Величайшие мыслители эпохи Просвещения были, однако, революционерами в общем направлении их мыслей и бескомпромиссной правдивости. Критикуя существующий мир, они стремились обнаружить средства, которые могли бы сохранить неотъемлемые права человека и поднять нравственный уровень общества. В течение этого периода резонансом звучат темы добродетели и справедливости, особенно в работах Монтескье (1689-1755). Например, в одном фантастическом рассказе Монтескье повествует о выдуманном народе троглодитах. Презирая справедливость, их деятельность руководствуется девизом "Я хочу жить счастливо", и именно в результате такого безграничного индивидуального эгоизма, который преобладает в их обществе, происходит его катастрофическая гибель.
Здесь необходимо хотя бы кратко рассмотреть природу общества, внутри которого развивалось Просвещение. Англия, где кромвелевская революция уничтожила королевский абсолютизм в середине 17-го века, уже превосходила Голландию по уровню развития капитализма. Но во Франции, центре Просвещения, экономическое развитие подавлялось тяжестью устаревшей феодальной структуры, основанной на династии Капетов, которая была освящена католической церковью. Эта структура состояла из сложной и очень давней системы социальных отношений привилегий и зависимости, господства и подчинения, основанной на рождении и кровных узах. Неравенство являлось естественной и неоспоримой предпосылкой всей феодальной системы. Положение каждого мужчины и каждой женщины на земле, начиная от высокопоставленного монарха и кончая самым жалким крепостным, должно было приниматься как выражение божественного замысла.
В конечном счете, глубокие изменения в экономической структуре общества подорвали старые политические структуры. К 18-му веку огромный рост капиталистических предприятий во Франции отразился в растущем политическом самосознании буржуазии. В этом историческом контексте критика Просвещения, направленная против французского общества, выразила растущую неудовлетворенность подымающейся буржуазии политическим господством непроизводительной и паразитической знати.
И однако же было бы упрощением и поверхностным суждением не видеть в работе, проделанной Просвещением, ничего, кроме узкого выражения классового интереса буржуазии в борьбе против загнивающего феодального порядка. Передовые мыслители, которые подготавливали буржуазные революции 18-го века, говорили от имени всего страждущего человечества и таким образом поднимали всеобщие темы человеческой солидарности и освобождения, которые шли дальше более ограниченных и прозаических целей класса капиталистов.
Эта всеобщность нашла свое выражение в работах Руссо (1714-1778). В противовес другим великим деятелям эпохи Просвещения, Руссо не участвует в восхвалении разума. Он с горечью ставит под вопрос ценность науки и искусства, обосновывая это тем, что они сами являются орудиями человеческой коррупции, унижения и угнетения. Нет никакой необходимости в согласии с этим аргументом Руссо, чтобы признать гениальность лежащей за ним проницательности: что общество в том виде, как оно развилось и существует, является глубоко античеловечным, противоречащим естественным инстинктам человека и источником его страданий и нищеты.
Глубоко революционное проявление этой проницательности нашло замечательное выражение в блестящем "Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства среди людей", опубликованном Руссо в 1755 году. Собственность, как разъяснял он, не являлась естественным свойством человеческого существования. В своем естественном состоянии человек не имел собственности. Собственность является продуктом роста цивилизации, которая, однажды возникнув, разрушает природу человека и порабощает его.
"Первый человек, - пишет Руссо, - который, огораживая участок земли, вздумал сказать: "Это мое" - и нашедший людей, которые оказались достаточно просты, чтобы поверить ему, был действительным основателем гражданского общества. Скольких преступлений, войн, убийств, скольких бедствий и ужасов могло бы избежать человечество, если бы нашелся человек, который, выдергивая колья изгороди или засыпая ров, крикнул бы своему собрату: "Остерегайся послушаться этого обманщика; ты пропадешь, если забудешь, что плоды земли принадлежат всем и что земля не принадлежит никому" ("Политические сочинения Руссо", p. 34).
Поскольку когда-то не было собственности, постольку когда-то не было неравенства. Подобно собственности, из которой оно развивается, неравенство является продуктом цивилизации. Бедные угнетаются властью собственности. Те, кто владеет собственностью, нравственно и интеллектуально изуродованы борьбой, которую они ведут за ее приобретение, удержание и увеличение. Возникновение собственности и уничтожение равенства неумолимо вели к "самому ужасному беспорядку". Овладевая богатством, богатые
"не думают ни о чем ином, кроме как о подчинении и порабощении своих ближних, подобно тем голодным волкам, которые, однажды испробовав человеческого мяса, отказываются от всякой иной пищи и больше не желают ничего, кроме пожирания человека" (р. 43).
В своем более позднем "Рассуждении о политической экономии" Руссо дал портрет социального неравенства, который настолько же могущественно воздействует на публику накануне 21-го века, как он воздействовал на читателей в середине 18-го столетия:
"Разве не все достижения общества предназначены для власть имущих и богатых? - спрашивает он. - Разве не все доходные места заняты ими одними? Разве не все привилегии и послабления закреплены за ними? И разве не существует публичная власть исключительно для их блага? Когда человек высокого положения грабит своих кредиторов или занимается мошенничеством другим образом, разве он не всегда остается безнаказанным? Разве порки, которые он налагает, или акты насилия, которые он совершает, даже убийства и запугивания, в которых он виновен, не замалчиваются и даже вовсе не упоминаются месяцами? Если тот же самый человек подвергнется разбойному нападению, вся полиция немедленно приходит в движение, и горе тем невинным лицам, на которых падет его подозрение... Как отличается положение бедного человека! Чем больше человечество обязано ему, тем больше общество отвергает его. Все двери закрыты перед ним, даже когда он имеет право открыть их; и если иногда он добивается справедливости, то с гораздо большим трудом, чем кто-нибудь другой получает прощение.
Другим, менее важным соображением является то, что потери бедных людей намного менее легко возмещаются, чем утраты богатых, и что трудности в накоплении богатства возрастают пропорционально нужде. Ничто не возникает из ничего; это также справедливо для предпринимательства, как и для физики; деньги являются источником денег, и первые десять франков иногда более трудно получить, чем второй миллион. Однако это еще не все. Все, что тратит бедный человек, навсегда потеряно для него, и остается или возвращается в руки богатого..." (р. 82-83).
Влияние Просвещения ощущалось не только в Европе, но и в колониях Северной Америки. Поколение, которое должно было руководить революцией, с головой погружалось в работы Монтескье, Дидро (1713-1784), Беккариа и, что особенно важно, Томаса Джефферсона (1743-1826) и Жан-Жака Руссо. Относительно идеологического влияния, которое оказало воздействие на формирование мировоззрения революционного движения за независимость, происходили бесчисленные споры. Вообще говоря, те, кто стремился принизить радикальный характер движения за независимость, делали главное ударение на английском влиянии, интерпретируя "Декларацию независимости" как, в сущности, повторное заявление локковой теории естественных прав. Несомненно, работы Локка оказали огромное влияние на поколение 1776 года. Однако со времени написания Локком его "Второго трактата о гражданском правлении" прошло около столетия. И ввиду того, что идейные результаты человеческого разума не статичны, а изменяются под влиянием объективной действительности, которую они отражают и стремятся воспроизвести в абстрактной форме, формулировка теории естественных прав в "Декларации независимости" принципиально отличается в одном чрезвычайно важном аспекте от формулировки "Второго трактата" Локка. Три естественных права, признанных Локком - это право на жизнь, на свободу и на собственность, или имущество.
Но в "Декларации независимости" Джефферсон определяет в качестве "врожденных и неотъемлемых прав" "жизнь, свободу и стремление к счастью". Почему Джефферсон изъял из формулировки Локка собственность и заменил ее "стремлением к счастью"? Не стоит заявлять, что это различие не имеет никакого значения. Джефферсон и его товарищи слишком были погружены в политическое сознание своей эпохи, чтобы небрежно выбирать слова, особенно в таком решающем вопросе.
Едва ли можно предположить, что Джефферсон был протосоциалистом, который выступал против института частной собственности. Чтобы оценить величие Джефферсона, едва ли необходимо делать его тем, кем он не был. Чтобы измерить степень, в которой лидеры того времени поддерживали несуществующую еще социалистическую идеологию, для которой не существовало реального материального основания, пришлось бы оценивать их с крайне неисторической точки зрения. Однако и без стремления интерпретировать "Декларацию независимости" как предзнаменование социалистической революции будущего, можно тем не менее сказать, что ко времени, в котором жил Джефферсон, развитие мирового рынка и быстрое распространение капиталистических форм производства и торговли произвели новое социальное напряжение, о котором наиболее политически сознательные деятели той эпохи не были неосведомлены. Работы Руссо явно выражали в высокохудожественной форме по меньшей мере сознание этого напряжения. Именно в конце 18-го века встал вопрос легального политического обсуждения, составляют ли жизнь, свобода и собственность внутренне совместимую триаду.
Нельзя отрицать, что Джефферсон болезненно осознавал существующие условия, в которых право на собственность вступало в прямое противоречие с правом на жизнь и свободу. Он был, кроме всего прочего, вирджинцем и рабовладельцем. Однако исторически и политически значимо то, что в предварительный набросок "Декларации независимости" Джефферсон включил в качестве одного из обвинений против Георга III его увековечивание работорговли:
"Он вел жестокую войну против самой человеческой природы, нарушая самые неприкосновенные права на жизнь и свободу личности отдаленных людей, которые никогда не оскорбляли его, пленяя и превращая их в рабов в другом полушарии или подвергая жалкой смерти во время их транспортировки оттуда. Эти пиратские приемы ведения войны, этот позор безбожных сил, является способом ведения войны христианского короля Великобритании, решившего сохранить открытым рынок, где Человека следует продавать и покупать, он проституирует свою отрицательную черту характера для подавления любой законодательной попытки запретить или ограничить эту отвратительную торговлю".
По причинам, которые нетрудно понять, этот отрывок оказался неприемлемым для многих коллег Джефферсона на Континентальном Конгрессе и не был включен в конечный проект. Это был один из многих компромиссов по неизбежному вопросу американского рабства. Каким образом согласие Джефферсона на эти компромиссы должно повлиять на нашу оценку его исторической роли - это законный вопрос для обсуждения, хотя я должен сказать, что не отношу себя к числу тех, кто был бы склонен осуждать его как простого лицемера и пренебрегать всемирно-историческим значением "Декларации независимости", автором которой он был. В контексте этого обсуждения пересмотр Джефферсоном идеи естественных прав, заменяющий собственность "стремлением к счастью", наделил этот документ прочным всемирно-историческим значением. Используя эту формулировку для оправдания восстания американских колоний против метрополии, Джефферсон представил вдохновляющую идею для более революционной, всеобщей и человечной теории, на основе которой действительно сложились "Права Человека". Для Локка естественные права на жизнь и свободу кристаллизировались в праве на владение собственностью. Для Джефферсона это отношение не является установленным. Напротив, жизнь и свобода обнаруживают смысл в "стремлении к счастью", что бы это ни значило.
Победа американских колоний над Британией звучала набатом новой эры революционных сражений, которые должны были охватить всю Европу. Начало Французской революции в 1789 году отметило начало новой эпохи в мировой истории. До 1789 года ничто в истории не могло сравниться с масштабом, грандиозностью, пафосом и трагичностью событий, которые последовали за созывом Генеральных Штатов в июне 1789 года и штурмом Бастилии месяц спустя. За последующие пять лет эта революция не только изменила Францию, но и установила основные политические, социальные и идеологические устои, которые стали называться Новым Миром и которые, вопреки пустым заявлениям постмодернистов, продолжают существовать и по сей день.
Французская революция не была "вызвана" Просвещением, как часто провозглашали реакционеры и приверженцы теории заговоров, мыслящие как полицейские. Корни революции лежат глубоко в социальном и экономическом развитии французского и европейского общества. Но эпоха Просвещения определенным образом готовила людей к восприятию необходимости революции и к ясности ее восприятия. Просвещение научило людей мыслить понятиями изменения к лучшему условий человеческой жизни: понимать общество не как деятельность Бога, а как продукт жизнедеятельности людей: понимать несправедливость и неравенство не как необходимое следствие грехопадения человека и не как земное проявление освященного свыше порядка. Скорее, и несправедливость, и неравенство рассматривались как доказательства того, что существующие установления общества были ошибочными из-за отсутствия в их замысле деятельности Разума. Революция была способом, посредством которого дела человека могли бы быть приведены в соответствие с требованиями Разума.
Однако неподражаемая ирония истории состоит в том, что революция, которая вначале приветствовалась как предвозвещение триумфа разума, развивалась в направлении, которое не могли предвидеть даже самые сознательные ее участники. Когда революция развивалась и усиливалась, она, казалось, наделяла силой своих собственных руководителей в тот или иной момент времени только для того, чтобы сбросить и уничтожить их в другой период. Вожди и фракции состязались в стремлении держаться наравне с событиями, которые происходили со скоростью, доселе не виданной в истории. Революция не означала ничего другого, как страстное, стихийное и бесконтрольное вмешательство народных масс в политическую жизнь. Снова и снова основной ход событий внезапно и насильственно изменялся повстанческим движением парижских санкюлотов, которые вели революцию по все более радикальному курсу.
Французская революция была несравнимо более радикальной, чем американская. Но это нельзя объяснять ссылками на более благоразумный, основывавшийся на пуританизме нрав американских колонистов. В других условиях, более чем столетие назад, пуритане в Англии под руководством Кромвеля показали, что они вполне готовы опустить топор на шею короля. Различия между революцией, которая произошла в Новом Свете, и революцией, разразившейся во Франции, коренились в объективных условиях.
Прежде всего, в Северной Америке не существовало наследия феодализма. Каким бы грозным ни казалось британское правительство американским колонистам, сопротивление, которое оно оказало восстанию, едва ли равнялось сопротивлению Ancien Regime (старого порядка) и его союзников во всей Европе. Для Британии вопрос, поставленный американским требованием независимости, был в конечном счете делом политики. Для Ancien Regime требования и цели революции ставили вопрос о жизни и смерти. Отсюда непримиримость его сопротивления. В свою очередь, это сопротивление требовало еще более радикальных мер со стороны революционных сил. К 1793 году Французская революция столкнулось не только с сопротивлением аристократии и ее союзников внутри Франции, из которых наиболее крайнее выражение приобрел мятеж в Вандее. Она также оказалась в состоянии войны с Британией и фактически со всей аристократической Европой. Такое положение не способствовало умеренности.
Сражаясь за свое собственное выживание, буржуазия не могла бы рассчитывать на победу над силами Ancien Regime без обращения с самым широким призывом ко всем угнетенным Франции, а в действительности Европы и даже всего мира. "Декларация прав человека", выпущенная в первый период революции, провозглашала неприкосновенность собственности. Однако неограниченное осуществление этого права натолкнулось на повседневные социальные интересы широких слоев городских масс, без поддержки которых французская буржуазия не могла бы одолеть Ancien Regime. "Права человека" недостаточно признать в теоретическом и чисто юридическом смысле. Для широких масс слово "равенство" значило больше, чем абстрактное признание того, что все люди в некотором техническом смысле имеют равное положение перед лицом закона. Скорее, оно означало, что все люди имеют право наслаждаться хорошей жизнью и пользоваться справедливым распределением богатства, производимого обществом как единым целым. Комфорт и обеспеченность, которые являлись привилегией только малого числа людей, должны быть доступными всем по праву.
В Северной Америке колониальная буржуазия возглавляла и организовывала борьбу против Британии при отсутствии серьезной внутренней оппозиции в рядах революционного движения. Во Франции, однако, преимущественно буржуазные цели, которые были выставлены на начальных этапах революции, столкнулись с требованиями более широкого и более радикального социального характера. Всемогущество прав буржуазной собственности, когда оно разрушило устои феодализма, было поставлено под вопрос социальными требованиями городских масс. 25 июня 1793 года Жак Ру, радикальный якобинец, провозгласил перед Конвентом: "Равенство является только пустой иллюзией, когда богатые, посредством своей монополии, осуществляют право на жизнь и смерть над своими согражданами".
Правительство Робеспьера, несмотря на защиту буржуазной собственности, было вынуждено делать значительные уступки народным массам. В сентябре 1793 года был установлен контроль над ценами. В декабре 1793 года был опубликован закон, расширяющий доступ к общественному образованию. А в мае 1794 года революционное правительство ввело закон о национальной благотворительности, который содержал начальные элементы народной системы социального обеспечения. Эти меры народного равноправия испугали широкие слои французской буржуазии, которая взирала на устремления масс даже с большим страхом, чем на контрреволюционную угрозу со стороны смертельно пораженных остатков старой феодальной аристократии.
В ходе Французской революции концепция Прав Человека и равенства приобрели более широкое и намного более радикальное значение, чем это было до 1789 года. Права Человека и Права Собственности не могли более рассматриваться как одно и то же. Различие, которое в то время возникло между этими двумя понятиями, было результатом не теоретической спекуляции, а исторической борьбы действительных политических сил. Это нашло конкретное выражение в событии, которое предстало как трагических финал Французской буржуазной революции 18-го века и как героическое предвосхищение социалистических революционных сражений рабочего класса в 19-ом веке, в "заговоре равных" под руководством Гракха Бабефа (1760-1797) в 1795 году.
Программа Бабефа была замечательным, хотя и преждевременным предвосхищением основных социалистических устремлений рабочего класса будущего. Перед своей казнью в 1797 году Бабеф, просил, чтобы его друзья сохранили все заметки и документы, имевшие отношение к его заговору: "Когда люди снова станут помышлять о средствах, обеспечивающих человечеству счастье, которые мы предлагали, вы сможете по этим заметкам изучить и представить всем сторонникам Равенства то, что испорченные люди сегодня называют моими мечтами".
Я назвал программу Бабефа "преждевременным предвосхищением" будущего социалистического движения. Она была преждевременной в том смысле, что социальные силы, от которых зависело осуществление коммунистической программы, существовали в то время только в зачаточной форме. Только в течение первых десятилетий 19-го века быстрое развитие промышленности создало условия для возникновения массового пролетариата в Западной Европе. Действительно, ко времени публикации в 1828 году исторического сообщения Буонаротти о "заговоре равных" Бабефа, существовал более многочисленный рабочий класс, чьи передовые представители восприняли эту книгу как одно из величайших сочинений зарождающегося социалистического движения. И еще двадцать лет должно было пройти до выхода в свет произведения, которое заложило политические основы современного социализма - "Манифеста Коммунистической Партии" Маркса и Энгельса.
Обозревая эти выдающиеся главы в истории человеческой деятельности и мысли, воодушевляешься и стыдишься. Воодушевляешься грандиозностью, всеохватностью и неподверженностью времени идей и чувств, которые вдохновляли великие освободительные сражения 18-го века, идеалов, которые послужили вкладом в основание нашей страны; и стыдишься интеллектуальной бедности и эгоистичной незначительности, которые проистекают из политической жизни наших дней.
Мы имеем в нашем распоряжении материальные ресурсы, о которых наши революционные предшественники едва ли могли даже мечтать. Разве то, что было социальным и политическим препятствием, которое стояло у них на пути, - полное искоренение бедности не только в Соединенных Штатах, но и во всем мире, - не могло бы быть просто технической проблемой, которую существующий уровень науки и промышленности вполне способен разрешить?
И, однако же, в наши дни нам предлагают оправдание и рационалистические объяснения бедности и даже нищеты, которые смутили бы и вызвали возмущение мыслящих людей 200 лет назад. В нашем нынешнем обществе люди привыкли ходить по улицам и не замечать повсеместные сцены человеческого горя и социальной нищеты. Однако 200 лет назад Том Пейн писал: "Современное состояние цивилизации столь же отвратительно, сколь и несправедливо. Это абсолютно противоречит тому, что должно быть, и необходимо совершить революцию в этом состоянии. Противоположность богатства и прозябания, постоянно встречающаяся и оскорбляющая взор, подобна мертвым и живым телам, сцепленным вместе".
Никто не смог бы услышать подобные слова, произнесенные каким-либо кандидатом от "основных" партий. Скорее, они не способны ни на что другое, как на лицемерные банальности, которые обнаруживают пропасть, отделяющую социальные интересы, защищаемые этими орудиями капиталистического правления, от интересов широких народных масс. Капиталистическое общество в конце 20-го века настолько же является Ancien Regime, насколько феодальная система была Ancien Regime в конце 18-го столетия.
Двести двадцать лет назад Джефферсон провозгласил, что равенство людей являлось самоочевидной истиной, то есть оно не было спорным вопросом. Но сегодня защитники Ancien Regime провозглашают, что равенство людей не только является спорным вопросом, но что эта идея вообще неверна, и что мы должны принять в качестве необходимого принципа социальной жизни неравенство людей. Общественный порядок, который нуждается в услугах таких защитников, заслуживает гибели.
Значение работы, проделанной Просвещением и Американской и Французской революциями, заключается в том, что она подготовила наше собственное поколение. Конечно, как марксисты, усвоившие материалистическое понимание истории, мы очень хорошо понимаем ограниченность, неопределенность и противоречивость мыслителей и революционеров 18-го века. Педант, без сомнения, мог бы набрать цитаты, в которых эта ограниченность проступала бы наиболее явным образом. Однако необходимо признать и чтить в их идеях и деяниях то, что выдержало испытание временем. Революционный дух Просвещения вдохновляет принципы и борьбу партии Социалистического Равенства. Только наша партия борется за то, чтобы обеспечить неотъемлемые права рабочего класса единственным способом, которым эти права могут быть обеспечены, посредством революционной борьбы за уничтожение капитализма и установление международного социалистического общества.