Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Бюллетень Оппозиции

(Большевиков-ленинцев)

Расстрелы оппозиционеров

Убийство Блюмкина было только началом. Нам сообщают о расстреле еще двух оппозиционеров: т.т. Силова и Рабиновича. Очевидно, идиотская версия об участии оппозиционеров в саботаже железнодорожного движения была пущена для того, чтоб создать хоть какое-нибудь объяснение для термидорианских преступлений против большевиков-ленинцев. Но т.т. Силов и Рабинович не имели никакого отношения не только к "саботажу", но и к железным дорогам.

Тот факт, что Сталин скрывает до сих пор расстрел т. Блюмкина, показывает, что ему нечего сказать в обоснование совершенного им вероломного убийства. Движущими силами Сталина в этих новых преступлениях являются: личная месть и узурпаторская тревога.

Убийства не только не запугают оппозицию, -- об этом нет надобности говорить, -- но и не выбьют ее из намеченной коллеи. Преступлениям сталинского аппарата мы ведем твердый счет. Но мы не отождествляем аппарата с партией. За убийственную политику сталинской фракции ответ нести придется партии в целом. И она найдет нас в своих рядах.

Христиан Георгиевич Раковский в опасности

В прошлом номере Бюллетеня мы сообщали о болезни т. Раковского. Сейчас нами получены новые, еще более тревожные сведения о его состоянии. Нам сообщают, что в начале марта у Христиана Георгиевича был тяжелый сердечный припадок. Это уже второй случай за последнее время. Припадок продолжался с шести часов утра до трех часов пополудни. Врачи опасаются за жизнь т. Раковского, если он немедленно не будет переведен в условия климатического и санаторного лечения. Дальнейшее оставление т. Раковского в Барнауле -- гибельно.

26 марта с. г. семьей Л. Д. Троцкого из Константинополя послана семье Раковского в Барнаул телеграмма. Текст телеграммы: "Крайне беспокоит здоровье Христиана". Ответ на эту телеграмму получен не был. Совершенно очевидно, что телеграмма перехвачена. Сообщая об этих фактах преступной игры с жизнью тов. Раковского, мы снова обращаемся с этих страниц ко всем друзьям с призывом помочь спасти Раковского!

Нашим друзьям заграницей

Глубокий кризис, потрясающий советское хозяйство и партию, придает вопросу о правильных связях с Советским Союзом особую остроту и жгучесть. Надо обеспечить наш "Бюллетень" своевременным притоком корреспонденций, статей и всякой вообще нформации из СССР. Надо проложить нашему "Бюллетеню" дорогу внутрь СССР. И та и другая задача разрешимы. Нужно только к разрешению их приложить инициативу, изобретательность и настойчивость.

Мы обращаемся к нашим друзьям заграницей с горячим призывом не только удвоить, но удесятерить свои усилия по обслуживанию нашего "Бюллетеня". Нельзя упускать ни одной окказии, при помощи которой можно переслать литературу, получить информацию, создать или закрепить связи.

Нужно пересылать в Россию подходящие заграничные адреса для систематической присылки корреспонденций. Чем больше таких адресов, чем шире корреспондентская сеть, тем полнее и своевременнее сможет "Бюллетень" откликаться на задачи Октябрьской революции, переживающей глубокий кризис.

Нужно тщательно следить, чтобы получаемые из СССР письма и статьи своевременно пересылались нашей редакции.

Не менее важна пересылка "Бюллетеня" в СССР, хотя бы одиночными экземплярами. Число приезжающих из СССР и возвращающихся туда очень велико. Среди них процент сочувствующих нам значительно выше, чем предполагают многие из наших заграничных друзей. Нужна только правильная постановка дела. Нужно выделение специальных товарищей для завязывания связей и выработки наиболее подходящих методов сношений и транспорта.

Не теряйте времени! Действуйте!

Редакция "Бюллетеня".

Открытое письмо членам ВКП(б)

Дорогие товарищи!

Настоящее обращение продиктовано чувством величайшей тревоги за будущее Советского Союза, за судьбы диктатуры пролетариата. Политика нынешнего руководства, т. е. тесной группы Сталина, на всех парах направляет страну навстречу опаснейшим кризисам и потрясениям.

Все, что проповедывалось годами против оппозиции, якобы не признававшей этого -- о "смычке", о необходимости правильной политики по отношению к крестьянству, вдруг оказалось забыто, или, вернее, превращено в свою противоположность. Самые азбучные положения марксизма ныне попраны. Грубее всего это проявилось в вопросе о коллективизации. Под прямым действием чисто-административных мероприятий в 1928 -- 29 г., в борьбе за хлеб, коллективизация достигла такого размаха, который никем не был предвиден и совершенно не имеет опоры в наличных средствах производства. Отсюда неизбежно вытекает перспектива распада большинства колхозов, сопровождаемого глубокой внутренней борьбой и длительным подрывом нынешней, и без того крайне низкой производительной силы сельского хозяйства.

Но и жизнеспособное меньшинство колхозов, представляя важный шаг вперед, отнюдь еще не равносильно "социализму". При нынешних своих средствах производства, в условиях товарного хозяйства, колхозы будут неизбежно выделять новый слой крестьян-эксплоататоров. Административный разгром вне-колхозных кулаков не только не переделывает экономической ткани крестьянства, но и не может помешать развитию кулачества внутри колхозов. Это прежде всего обнаружится на многих из тех артелей, которые будут иметь наибольший хозяйственный успех. Объявляя колхозы социалистическими предприятиями, нынешнее руководство обеспечивает тем самым маскировку внутренних колхозных кулаков. Разумеется, оно делает это без заранее обдуманного намерения. К несчастью, такова вся его политика: оно ничего не обдумывает, ничего не предвидит, а плетется в хвосте стихийных процессов, бросаясь из одной крайности в другую.

Чтоб хоть до некоторой степени подпереть технически "сплошную" коллективизацию, приходится ныне резко повышать программу производства сельско-хозяйственных орудий и машин. Но это производство зависит от целого ряда других отраслей промышленности. Производственный план и без того уже достиг чрезвычайной напряженности. Но если даже допустить, что новая программа сельскохозяйственного машиностроения будет выполнена, что отнюдь не обеспечено, -- и при этом условии нынешний темп коллективизации все равно оказался бы во много раз превосходящим материальные возможности.

Нельзя ни на минуту забывать, что коллективизация выросла не из доказанных на широком опыте всего крестьянства преимуществ коллективного хозяйства над индивидуальным, а из исключительных административных мер в борьбе за хлеб. Необходимость этих мер возникла, в свою очередь, из неправильной хозяйственной политики 1923 -- 1928 г.г., прежде всего из отставания промышленности и неправильного отношения к бедняку и кулаку.

Разумеется, основные трудности социалистического строительства лежат вне воли руководства. Они коренятся в невозможности построения социалистического общества в отдельной стране, к тому же крайне отсталой. Но именно поэтому от руководства требуется ясное понимание всех факторов развития и своевременное определение того, что возможно и, что невозможно. При этом условии вполне достижимы серьезные успехи на пути социалистического строительства, и, главное, сохранение диктатуры пролетариата до победы революции в передовых странах. К несчастью центристское руководство обнаруживает роковую неспособность как правильно оценить внутренние ресурсы диктатуры, так и понять их взаимозависимость с движущими силами мировой обстановки.

Первый проект пятилетки, выработанный в 1926 г. предусматривал рост промышленности на 9-10% в год. Под влиянием оппозиционной критики, освещавшей уроки самой жизни, пятилетка была полностью пересмотрена и коэффициент роста был повышен до 20%. Но теперь руководство, боясь своей собственной нерешительности, уже не знает удержу. Прежде чем намеченные высокие темпы серьезно проверены на деле, прежде чем успехи сколько-нибудь обеспечены, прежде чем достигнуто улучшение положения рабочих, сталинское руководство выдвинуло лозунг: "пятилетку -- в четыре года". Программа сельско-хозяйственного машиностроения намечает тем временем еще несравненно более быстрые темпы. А коллективизация мелких крестьянских хозяйств, т. е. задача наиболее трудная и длительная по самому своему существу, оставляет далеко позади себя все остальные хозяйственные процессы. Как уже не раз бывало в истории, хвостизм непосредственно превратился в свою противоположность -- в авантюризм. Но никогда еще это превращение не совершалось в таком масштабе. Никогда притом дело не шло еще о такой гигантской исторической ставке как судьба Октябрьской революции.

Хозяйство изнасиловать нельзя. Скачка темпов, обгоняющая материальные возможности, приводит к созданию мнимых ресурсов там, где нет действительных. Это называется бумажно-денежной инфляцией. Симптомы ее налицо и это -- симптомы угрожающего хозяйственного кризиса. Прежде чем он развернется в взрывчатой форме, он тяжело сказывается на повседневной жизни масс, повышая цены или препятствуя их снижению.

Проблема распределения народного дохода между потребностями сегодняшнего дня и потребностями накопления, т. е. расширенного воспроизводства, есть основной вопрос социалистического строительства, тесно связанный с вопросом о взаимоотношении рабочего класса и крестьянства, как и различных слоев внутри самого крестьянства. Эти вопросы не могут быть разрешаемы априорно, т. е. бюрократически. Дело идет о повседневной жизни масс, и сами массы должны иметь возможность вносить свои "поправки" в априорные хозяйственные планы. В этом пункте вопросы хозяйства связываются неразрывно с вопросами режима партии, профессиональных союзов и советов.

Основные причины противоречий развития заложены, как сказано уже, в изолированном положении Советского Союза. Но руководящий курс усугубляет эти противоречия вместо того, чтобы смягчать их. Во всем хозяйственном плане есть основной порок. Вместо того, чтобы ставить своей задачей -- экономически упрочить диктатуру пролетариата и его союз с крестьянством при помощи наиболее выгодных, внутренне согласованных хозяйственных темпов, учитывающих жизненные потребности масс в данный подготовительный и переходный период, т. е. до дальнейшего этапа международной революции, план ставит себе неосуществимую, утопическую и экономически реакционную задачу: на основе нашей отсталости и бедности построить "в кратчайший срок" самостоятельное изолированное социалистическое общество. Раньше считалось, что эта задача разрешима хотя бы "черепашьим темпом" (Бухарин). Теперь руководство убегает от последствий длительного отставания в азарт "бешенного галопа" (тот же Бухарин, но реконструированный).

Во имя авантюристских темпов, меняющихся на ходу, несогласованных, непроверенных, и нередко подкапывающихся друг под друга, совершается величайший нажим на рабочую силу в то время, как уровень жизни трудящихся явно снижается. Скачки индустриализации ведут к ухудшению качества продукции, что, в свою очередь, тяжело бьет по потребителю и подрывает завтрашний день производства.

Таким образом, и по линии промышленности, и по линии сельского хозяйства, и по линии финансов нынешнее руководство ведет страну на встречу тяжким кризисам и политическим потрясениям.

* * *

Сейчас, когда пишутся эти строки, до нас дошли первые сигналы начавшегося отступления. Сперва статья Сталина, затем новый циркуляр центрального комитета. Попав в тиски новых дополнительных противоречий, за которые он несет непосредственную ответственность, Сталин велеречиво предупреждает против "головокружения от успехов", сводя свою мудрость к тому, что недопустимо-де обобществлять "домашнюю птицу". Как будто в этом дело! Как будто утопически-реакционный характер "сплошной коллективизации" состоит только в преждевременной коллективизации кур, а не в принудительном создании крупных коллективных хозяйств без той технической основы, которая только и могла бы обеспечить их перевес над мелкими.

Циркуляр Центрального Комитета идет уже гораздо дальше статьи Сталина. При отступлении, как и при наступлении центристское руководство неизменно тянется в хвосте стихийных процессов и их аппаратного отражения. После того, как "коллективизация" охватила -- в течение немногих месяцев! -- больше половины крестьянства, руководители спохватились, что "нарушается известное (!) указание Ленина" относительно необходимости добровольного характера обобществления. Попутно циркуляр обвиняет "исполнителей" в нарушении "устава сельско-хозяйственной артели", изданного ЦИК'ом. Но, во-первых, устав этот издан лишь на днях, т. е. после того, как коллективизация охватила свыше 50% дворов. А, во-вторых, -- и это самое важное -- устав полон противоречий и недомолвок, ибо он сознательно замалчивает дифференциацию внутри коллективизируемых крестьян, изображая дело так, будто, за вычетом ликвидируемых поименно кулаков, остальное крестьянство совершенно однородно. Вся политика коллективизации строится по методу страуса, который прячет голову в песок. Циркуляр 15 марта обвиняет несчастных "исполнителей" во всех смертных грехах и даже клеймит их (от имени ЦК!) "головотяпами" -- т. е. по обычаю "грубо и нелойяльно" перелагает вину руководства на низовых работников, которые всерьез приняли лозунг ликвидации классов "в кратчайший срок". После беспомощного и грубьянского циркуляра от 15 марта злосчастные "исполнители" и с ними, увы, партия в целом, окончательно попадают в тупик. Что же дальше? Ведь "обобществлена" уже большая половина мужицкого океана. Каков удельный вес "головотяпства" в этом достижении? Пять процентов? Или 40%? Другими словами: обоснован ли характер коллективизации, взятой в целом, экономически или же только административно? На этот основной вопрос циркуляр не отвечает. Между тем ответ не только очевиден, но и беспощаден для "генеральной линии" нынешнего руководства.

Дело на этих первых сигналах отступления не остановится, ни в отношении хозяйственной политики, ни в отношении внутренней жизни партии. Слепота руководства на этот раз слишком неприкрыто выступила наружу. Расплачиваться придется партии. Раскулачивание, повальная коллективизация, административное превращение артелей в коммуны, все эти процессы, вчера еще поощрявшиеся без ограничений, сегодня тормозятся на полном ходу. Дипломатические или бюрократические маневры могут иметь и очень крутой характер; но крутые повороты, затрагивающие основы жизни 25 миллионов крестьянских хозяйств, и бессмысленно дергающие их на протяжении года влево и вправо, -- не могут пройти бесследно для партии. Центристское короткомыслие и бюрократический авантюризм выйдут из этого опыта глубоко скомпрометированными.

* * *

Правильная политика в СССР мыслима только в сочетании с правильной мировой политикой пролетарского авангарда. Но руководство Коминтерна стоит еще на более низком уровне, чем руководство ВКП.

С 1923-го года Коминтерн не выходит из трагических шатаний, которые подрывают его организацию и ослабляют его влияние на рабочий класс. Тащась в хвосте событий и наталкиваясь каждый раз на их отпор, руководство Коминтерна за последние семь лет неизменно вело оппортунистическую политику во время революционных подъемов и пучистскую политику -- во время отливов. Уже в самые последние годы, после того, как китайская революция была загублена руководством Сталина -- Бухарина, после того, как штрейкбрехерам английского трэд-юнионизма удалось, при помощи слепой московской бюрократии, справиться с революционным наступлением масс, руководство Коминтерна провозгласило наступление "третьего периода", как периода непосредственных революционных боев. С тех пор, т. е. в течении двух лет, вся картина мирового развития систематически искажается и подделывается в интересах теории "третьего периода". Революционная политика, опирающаяся на реальное развитие классовой борьбы, подменяется вспышко-пускательством.

Между тем годы ошибок Коминтерна были годами значительного усиления социал-демократии. Поднялось новое поколение рабочих, которое не пережило измены социал-демократии во время войны и революций, но зато пережило метания коммунистических партий за последние 6-7 лет. Пытаясь одним ударом разрешить задачу овладения массами, 6-ой конгресс усыновил теорию "социал-фашизма". Как будто можно справиться с могущественным врагом при помощи заклинаний! Отождествив демократическую служанку капитала с его фашистским телохранителем, Коминтерн оказал социал-демократии наилучшую услугу. В тех странах, где фашизм представляет собою силу, т. е. прежде всего в Италии, затем в Австрии и Германии, социал-демократии не стоит большого труда показать массам не только различие, но и враждебность между нею и фашизмом. Социал-демократия освобождается таким путем от необходимости доказывать, что она не является демократической служанкой капитала. Вся политическая борьба передвигается в искусственно созданную плоскость к наивысшей выгоде для социал-демократии.

Создав барьер между собою и социал-демократическими массами, коммунистическая бюрократия на деле прекратила борьбу с социал-демократией, сводя свою задачу к бурным мобилизациям того меньшинства рабочих, на которые распространяется влияние коммунизма. Этой цели служат бесконечные "красные дни".

Тот же характер получила работа в области профессионального движения. Ставя перед собою совершенно бесспорную задачу использования экономических конфликтов для революционизирования масс и для подготовки всеобщей стачки и восстания, коммунистическая бюрократия, под кнутом теории "третьего периода" применяет авантюристскую тактику, которая ничего не может дать, кроме поражений. Изучение реальных условий стачечной борьбы подменяется цитатами из последней директивыи Мануильского или Молотова. "Политизация" стачек сводится чаще всего к подмене реальных лозунгов мнимыми за спиною дезориентированной массы. Над всеми задачами стоит для партийной бюрократии задача самосохранения. Чем грубее собственные ошибки, тем решительнее она переносит внутрипартийные методы борьбы в область профессионального движения, укрепляя временно свои аппаратные позиции за счет утраты позиций в массах.

Официальная печать и прежде всего московская "Правда" вводит в заблуждение своих читателей относительно действительного положения в Коминтерне. Между тем факты налицо. Сейчас, когда торгово-промышленный кризис создает снова условия крайней неустойчивости капиталистических отношений, социальных и международных, все компартии стоят ослабленными, внутренне дезорганизованными, без веры в руководство, без веры масс в лозунги Коминтерна.

Опаснее всего, однако, то, что под видом "самокритики", в Коминтерне, как в ВКП, установлен разлагающий режим пассивного преклонения перед всеми зигзагами "генеральной линии", которая фабрикуется группой безответственных чиновников.

Правое крыло коммунизма, руководимое заведомо оппортунистическими элементами (Брандлер, Луи Селье, Левстон, Иллек, Рой и пр.) вчера еще помогавшими Сталину громить левых, вербует немало революционных рабочих, сбитых с пути гибельным авантюризмом официальной политики. Еще большее число рабочих-коммунистов впадает в индифферентизм.

Разрыв эпигонского руководства с ленинской традицией получил законченное организационное выражение: все руководящие кадры, строившие Коммунистический Интернационал и возглавлявшие его в период первых четырех конгрессов, не только отброшены от руководства, но в подавляющем большинстве своем исключены из рядов официального коммунизма. Один этот факт обнаруживает всю глубину разрыва с революционным прошлым. Новая "теория", новая политика и новый режим потребовали новых людей. Нужно предупредить рабочих открыто: в минуту опасности, в часы решающих битв аппарат Коминтерна обнаружит свою революционную несостоятельность. Чиновники, которые безответственно приспособляются к каждому новому начальству, еще никогда не оказывались способны на штурм господствующих классов.

Левое крыло (большевики-ленинцы), критика предвиденья и лозунги которого подтверждены полностью, как во внутреннем развитии СССР, так и на международной арене, подвергается гнусной травле. Несмотря на это, левая оппозиция, вопреки лживым сообщениям официозной печати, идейно крепнет и численно растет во всем мире. Она сделала крупнейшие успехи за последний год. Печать левой оппозиции в Европе, Америке и Азии является сейчас единственной серьезной марксистско-большевистской печатью, которая анализирует факты, делает выводы, учится, воспитывает кадры и, подготовляет возрождение Коммунистического Интернационала.

Во всех странах левая оппозиция выбросила из своей среды тех, которые, под ее знаменем, стремились укрыть оппортунистические взгляды, мелкобуржуазный диллентантизм или полуанархическую враждебность к стране пролетарской диктатуры. Вопреки клевете официальной печати, интернациональная левая оппозиция сохраняет незыблемую верность Октябрьской революции и советскому государству.

Фальшивые друзья, которых советская бюрократия привлекает при помощи уступок и подачек, все эти Персели, Фимены и Барбюсы разных стран, годны, пожалуй, для юбилейных праздников, но не для революционной борьбы. Оппозиция представляет собой идейный отбор, уже закаленный преследованиями и травлей. В трудные часы она окажется на передовых позициях.

* * *

Русские меньшевики, социалисты-революционеры и прочие группы, низвергнутые в ничтожество вместе с буржуазией, жадно принюхиваются к кризису, надеясь выйти из небытия. "Демократическая" челядь эксплоататорских классов воображает, что падение советской власти, которого она ждет и жаждет, могло бы ей принести возрождение. На самом деле крушение диктатуры пролетариата означало бы многолетнюю гражданскую войну с попытками бессильной бонапартистской диктатуры в разных частях страны по деникинско-китайскому образцу, с неизбежной задержкою экономического и культурного развития на долгий ряд лет. Из этого хаоса выход мог бы открыться не в сторону демократии, которая в России, в виду ее структуры и истории, является наименее вероятной, из всех политических форм, а в сторону колониального закабаления или -- новой Октябрьской революции.

Международная социал-демократия не способна и не хочет видеть могущественный экономический и культурный размах Октябрьской революции, которая во всех областях показала такую силу творчества, как ни один из исторических режимов. Все нынешние опасности, которые в последнем счете коренятся в великом предательстве мировой социал-демократии, добровольно уступившей место капиталу; все нынешние ошибки сталинского руководства не могут ни на час скрыть тот факт, что благодаря пролетарскому характеру государства удалось достигнуть таких темпов хозяйственного развития, которых никогда не знал капитализм. Самая возможность нынешних опытов планового начала и коллективизации, со всеми их противоречиями и ошибками, представляет гигантское завоевание всего человечества. Разве можно сравнить их хоть на минуту с такими "ошибками", как патриотическое участие социал-демократии в империалистической бойне или как нынешняя отвратительная возня Мюллеров и Макдональдов, которые ползают на карачках, отыскивая рецепт омоложения капитализма?

Достижения Октябрьской революции свидетельствуют о том, какие неизмеримые возможности открылись бы перед Европой и всем человечеством, если-бы социал-демократия Германии, Англии и других стран, где она даже формально может стать большинством, стоит ей лишь "захотеть", т. е. стоит ей выдвинуть пролетарскую программу, -- поставила в порядок дня социалистическое переустройство отношений на основах неразрывного сотрудничества с Советским Союзом. Но об этом не может быть и речи, ибо социал-демократия является "демократической" основой капиталистического консерватизма, предпоследним ресурсом общества, основанного на эксплоатации. Его последним ресурсом является фашизм.

Социал-демократическая "критика" советского режима имеет тот же смысл, что колотушка ночного сторожа: она должна поддерживать спокойствие собственников и охранять их сон. Социал-демократия эксплоатирует основные трудности Советского Союза, ею же создаваемые, и дополнительные трудности, порождаемые руководством, для прямой борьбы против диктатуры пролетариата. Если по отношению к капиталистическому миру социал-демократия играет охранительную роль, то по отношению к СССР задача ее имеет и чисто реставраторский характер. Борьба за "демократию" и "свободы" -- в кольце охраняемого социал-демократией мирового империализма -- означает борьбу за восстановление капитализма. Только этот вопрос и имеет значение. Он предуказывает, что чем острее будет становиться кризис, тем беспощаднее будет наша борьба против всех и всяких демократических агентов реставрации. Вместе с тем, чем дальше, тем яснее будет, что победоносную борьбу против социал-демократии коммунизм сможет вести только на путях оппозиции.

* * *

Партия есть высшее орудие политики. В партии резюмируются возможности революции и ее будущее. Но отсюда же ныне грозят и опасности. Авантюризм бюрократии не останавливается перед вопросом о судьбе партии. Рядом со сплошной коллективизацией идет сплошное включение заводов и цехов в партию. Это означает не что иное, как растворение партии в классе, т. е. упразднение партии. Бюрократический аппарат получает тем самым еще более самодовлеющий характер. Его блуждания не встречают ни критики, ни поправок, ни противодействия до тех пор, пока жизнь не отвечает на них новым ударом. Первый предупредительный толчок уже последовал. Все говорит за то, что следующий толчок будет гораздо более грозным, чем все предшествующие.

Страна глубоко, хоть и смутно чувствует это. Разумеется, разные классы -- по разному. Партия полна глухой тревоги. Но порядок в партии таков, что никто не смеет не только высказать свои опасения вслух, но и поставить хотя бы вопрос. Режим "самокритики", в его новейшей стадии, состоит в обязанности всех и каждого признавать уже не только правильность, но и "гениальность" руководства и подвергать травле тех, кого руководство приказывает травить.

Теперь уже совершенно очевидно, что "победа" сталинской бюрократии над оппозицией была в то же время ее победой над партией. Этот процесс шел параллельно с перерождением целого слоя революционеров, с ростом бюрократии и мелкой буржуазии в СССР, с усилением капиталистической реакции и социал-демократии во всем мире, с разгромом революционных движений, с ослаблением позиций коммунизма и усилением в нем оппортунистических тенденций.

Упершись в хлебозаготовительный кризис 1927-1928 г., сталинский аппарат совершил резкий поворот фронта и вступил в борьбу с частью тех мелкобуржуазных сил, при помощи которых он громил левое крыло. Оппозиция ни минуты не колебалась признать этот поворот. Она заявила о своей полной готовности поддержать каждый шаг руководства в сторону революционной политики и оздоровления партийного режима.

Но теперь уже несомненно, что левый поворот 1928 года, породивший крайне острый зигзаг, не дал, однако, нового курса. Он не мог его дать, поскольку не сопровождался идейным возрождением партии. Остались: та же нищенская, эклектическая похлебка вместо теории; тот же фракционно-чиновничий подбор, только еще более узкий; те же механические методы, только доведенные до крайности.

Программа административной ликвидации классов представляет столь же убийственный факт в области политической, как скандальный доклад Сталина на конференции аграрников-марксистов -- в области теоретической. Не может быть, чтобы в партии Ленина не было тысяч и тысяч людей, в сознании которых сталинская политика и теория не вызывали бы тревоги, протеста и возмущения. Но открытых протестов все же не было. Никто не осмелился возражать. А газетные Тряпичкины новой формации стали немедленно же развивать идеи невежественного доклада, в качестве последнего откровения исторической мысли.

Сталинская верхушка взяла на себя командование в самой обнаженной форме. Именно поэтому высшая точка ее победы -- момент капитуляции правых "вождей" -- стала началом конца ее господства в партии. Коронация непогрешимого руководства понадобилась в тот момент, когда само руководство почувствовало себя перед перспективой банкротства.

Партия ведет все более призрачное существование. С ее съездами Сталин обращается более возмутительно, чем царь -- с думой. В то же время внутри формальных рамок ВКП имеются многие десятки тысяч революционных пролетариев, которые могут стать и станут творческой силой возрождения партии. С этим ядром мы связываем судьбу нашей фракции.

Обстановка, в какую поставлены кадры оппозиции, является совершенно беспримерной в истории революционного движения. Тяжкие материальные условия ссылки дополняются системой полной политической изоляции. Сложная система мер государственного и частного порядка направлена на то, чтоб сломить ссыльному позвоночник. В то же время официальная печать приносит заброшенному в глухую дыру оппозиционеру безоблачные сообщения о ходе коллективизации, индустриализации и непрерывных победах коммунистических партий во всем мире. Отдельные, более слабые элементы не выдерживают этого напора. Но все же большинство капитуляций имеет заведомо лицемерный характер: усталые и опустошенные подписывают то, чему не верят. К 16-му съезду партии снова подготовляется серия капитуляций путем тайных сделок за кулисами. Такого рода инсценировки представляют собою самое отвратительное проявление революционного размагничивания и морального загнивания. Патетические ссылки на необходимость "вернуться" в партию обнаруживают только цинизм по отношению к партии. Разве можно служить ей обманом и ложью? Именно поэтому наиболее "авторитетные" капитулянты немедленно превращаются в политические трупы, хотя и не погребенные, тогда как исключенная и преследуемая оппозиция продолжает оставаться активным фактором жизни советской республики и Коммунистического Интернационала.

И не мудрено. Издававшиеся с 1923 года бесчисленные книги и брошюры против оппозиции, специальные сборники цитат к партийным съездам и конференциям, хрестоматии против "троцкизма" и пр. представляют собою сегодня самые убедительные доказательства правоты оппозиции. Наша платформа держится до сих пор под спудом. Ее смертельно боятся и против нее воровато полемизируют. А в то же время вся идейная жизнь партии сегодня, как и вчера, вращается вокруг оппозиционной платформы, как вокруг своего стержня.

Заявление тов. Раковского, поддержанное основными кадрами оппозиции, было применением политики единого фронта по отношению к официальной партии. Центристская верхушка ответила усугублением репрессий. На выражение оппозицией своей искренней готовности смягчить организационную остроту борьбы за марксистскую линию, аппарат ответил расстрелом Блюмкина. Мы должны об этом открыто сказать партии и рабочему классу. Мы должны объяснить смысл нашего предложения, назвать виновников его неудачи, и не только провозгласить несокрушимое намерение бороться за наши взгляды, но и на деле удвоить, упятерить, удесятерить усилия по сплочению фракции большевиков-ленинцев. Только в этом может сейчас выражаться верность Октябрьской революции.

* * *

Французская пословица учит, что в некоторых случаях надлежит отступить, чтоб взять разгон и лучше прыгнуть. В таком положении находится сейчас руководство советского государства, как и руководство Коминтерна. И то, и другое загнаны своим собственным авантюризмом в тупик. Ставя охранение своего "престижа" выше интересов мировой революции, центристская бюрократия лишь туже и туже затягивает петлю на шее партии.

Ближайшая тактическая задача такова: отступить с позиций авантюризма. Отступление все равно неизбежно. Нужно совершить его как можно раньше и как можно в большем порядке.

Приостановить "сплошную" коллективизацию, заменив ее осторожным отбором на основе действительной добровольности.

Привести колхозную систему в соответствие с реальными ресурсами.

Приостановить политику административного "раскулачивания". Ограничение эксплоататорских тенденций кулака остается в силе еще на много лет.

Руководящим началом по отношению к кулацким хозяйствам должна быть жесткая контрактация.

Т. е. договор с государственными органами, обязывающий кулака поставлять определенные продукты по определенным ценам.

Прекратить призовые скачки индустриализации.

Пересмотреть в свете опыта вопрос о темпах под углом зрения необходимости повышения жизненного уровня рабочих масс.

Поставить ребром вопрос о качестве продукции, одинаково жизненный для потребителей и для производителей.

Приостановить инфляцию, установив строгую финансовую дисциплину при соответственной урезке непосильных планов.

Отказаться от "идеалов" замкнутого хозяйства. Разработать новый варьянт плана, рассчитанный на возможно широкое взаимодействие с мировым рынком.

Опираясь на факт растущей в ряде стран безработицы, развернуть серьезную международную кампанию, на основе определенных хозяйственных предложений, в пользу экономического сотрудничества с Советским Союзом.

Организовать под этим лозунгом наступление рабочих масс, в частности безработных, на социал-демократическое правительство в Германии, лейбористское -- в Англии.

Надо перестать рассматривать Коминтерн, как вспомогательный аппарат для борьбы с опасностью интервенций. Дело идет не об эпизодических демонстрациях против войны, а о борьбе против империализма -- за международную революцию.

Развернуть в капиталистических странах действительную борьбу за массы на основе реальных хозяйственных и политических процессов в стране. Перестать фальсифицировать факты, превращая (на словах) частные экономические конфликты или небольшие демонстрации в мнимые революционные бои.

Не сметь подделывать статистику во славу предвзятых схем. Изгнать с позором хвастовство, ложь и обман масс!

Отвергнуть схоластику "третьего периода". Отвергнуть авантюристическую политику "красных дней".

Осудить теорию "социал-фашизма", которая оказывает лучшие услуги социал-демократии.

Вернуться к ленинской политике единого фронта.

Упадок влияния среди молодежи есть самый грозный признак возростающего отрыва Коминтерна от масс. Никогда еще жесткий, черствый, корыстный и лицемерный бюрократизм не находил путей к сердцу молодого поколения.

Нужно тактичное и чуткое руководство со стороны партии, но не чиновничье командование.

Нужно дать пролетарской молодежи возможность проявлять инициативу, размышлять, рассуждать, делать ошибки и исправлять их, иначе в преемственности революционных поколений образуется гибельный разрыв.

Нужно коренным образом изменить курс Коминтерна на Востоке.

Организация крестьянской партизанщины в Китае при упадке рабочего движения в промышленных центрах есть вспышкопускательство, т. е. путь верной гибели для коммунистической партии.

Прекратить играть с огнем авантюризма. Вооружить китайскую компартию лозунгами революционной демократии для мобилизации широких масс города и деревни.

Слабость индусского пролетариата в условиях развивающегося глубокого революционного кризиса в великой колониальной стране определяется долгим господством реакционной теории и практики "рабоче-крестьянской партии" (Сталин).

Трусливо-половинчатый отказ от этой теории недостаточен. Надо беспощадно осудить ее, как худший вид политической измены, надолго подорвавший силы пролетариата Японии, Индии, Индонезии и других стран Востока.

Надо с неменьшей силой отвергнуть лозунг "демократической диктатуры рабочих и крестьян", как реакционное прикрытие политики в духе Гоминдана, т. е. буржуазной гегемонии и диктатуры в национальной революции.

Принятая 6-ым Конгрессом программа Коминтерна насквозь эклектична. Она дает неправильную картину мировой обстановки. Она построена на сочетании интернационализма и национал-социализма. Она дает меньшевистскую характеристику колониальных революций и роли в них либеральной буржуазии. Она беспомощна и бесплодна в области переходных требований. Она поддерживает фальшивый лозунг "демократической диктатуры". Она сочетает схоластику Бухарина с эмпиризмом Сталина и дает теоретическое освящение всем шатаниям центризма.

Надо создать программу, достойную теории Маркса и революционной школы Ленина.

* * *

Без кризисов и борьбы из нынешних противоречий выйти нельзя. Благоприятное изменение соотношения сил в мировом масштабе, т. е. серьезные успехи международной революции, могли бы, конечно, внести очень значительный, даже решающий фактор во внутренние советские дела. Но нельзя строить политику на ожидании спасительного чуда "в кратчайший срок". Правда, в кризисных и революционных ситуациях в ближайший период, особенно в Европе и Азии, недостатка не будет. Однако, это еще не решает вопроса. Если поражения послевоенных лет чему-нибудь научили нас, так это тому, что без крепкой, уверенной в себе партии, завоевавшей доверие класса, победа немыслима. Между тем в этом решающем пункте итог после-ленинского периода подводится с большим минусом.

Вот почему необходимо заранее предвидеть, что внутренняя и международная обстановка предвещают период длительных и острых затруднений, которые будут иметь свое политическое отражение. Подавленные запросы, загнанные внутрь сомнения, глухое недовольство масс проложат себе выход наружу. Весь вопрос в том, прорвутся ли они стихийным взрывом, застигнув обезличенную партию врасплох, или же партия найдет в себе своевременно внутреннюю силу, чтобы снова стать партией и по-новому (в известном смысле по-старому) определить свою роль в отношении трудящихся масс. В этой альтернативе ключ ко всему будущему.

Совершить необходимое отступление, а затем стратегическое перевооружение, без слишком большого ущерба и, главное, без утраты общей перспективы может только партия, ясно сознающая свои цели и свою силу. Для этого необходима коллективная критика всего опыта партии в послеленинский период. Лживая и фальшивая "самокритика" должна быть заменена частной партийной демократией. Генеральная проверка генеральной линии -- не исполнения, а руководства -- с этого надо начать!

Только левая оппозиция способна при нынешних условиях безбоязненно вскрыть и объяснить то, что сейчас происходит в стране и партии, как результат всего предшествующего развития. А без понимания этого вообще нельзя говорить о какой бы то ни было "генеральной линии". Левая коммунистическая оппозиция нужна сейчас партии больше, чем когда бы то ни было. Нужно исправить преступление сталинского аппарата и вернуть левой опопзиции по праву ей принадлежащее место в партии. Это мы скажем снова 16-ому съезду.

Задача оппозиции может сейчас быть формулирована так: удесятерить усилия, чтобы, через все препятствия, помочь партии пройти через предстоящий ей глубокий кризис раньше, чем развернется во всем своем объеме кризис революции.

Как маленькие непримиримые группы и даже одиночки-революционеры, "отщепенцы" годов империалистической бойни, являлись воплощением пролетарского интернационализма, так малочисленная и гонимая левая оппозиция является сейчас носительницей духа революционной партийности. Преследования правящих, как и измены уставших и опустошенных не поколеблят нас и не собьют с пути.

Против бюрократизма! Против оппортунизма! Против авантюризма!

За Октябрьскую революцию!

За возрождение ВКП и Коминтерна на основах ленинизма!

За международную пролетарскую революцию!

Л. Троцкий.
23 марта 1930 г.

Да или нет?

(Первый ответ относительно убийства тов. Блюмкина)

Официальная коммунистическая печать, как мы и предполагали, в течение ряда недель пыталась отмолчаться по вопросу об убийстве т. Блюмкина Сталиным. Но этот заговор молчания, наконец, прорван, по крайней мере в одном пункте. Венская "Роте Фане" вступила по вопросу о Блюмкине в полемику с социал-демократической печатью. Само собою разумеется, что социал-демократия не могла пройти мимо такого исключительного случая, чтобы не попытаться подправить на нем свою репутацию. Международная партия Носке, ответственная за гибель Либкнехта, Люксембург и тысяч лучших революционеров-рабочих должна, конечно, с жадностью ухватиться за расстрел сталинцами безупречного революционера. Не эта сторона дела нас интересует в данный момент. Независимо от происков, интриг и клевет социал-демократии, перед каждым революционным рабочим стоит вопрос: верно-ли, что Сталин расстрелял товарища Блюмкина за то, что он посетил Троцкого в Константинополе и попытался передать от него письмо единомышленникам в Москве? Если это верно, то каким именем надо назвать тех, которые подобными действиями бесчестят коммунизм? Только этот вопрос имеет значение. Ибо ясно, какой страшный удар подобное кровавое вероломство официального руководства должно нанести революционному престижу советской власти, не в среде буржуазии или "сочувствующих" интеллигентов, адвокатов, журналистов и писателей, которые на советский счет великодушно ездят на юбилеи и на курорты, -- а честных революционных рабочих. Вот почему вопрос о судьбе Блюмкина надо разъяснить до конца.

Что же говорит венская "Роте Фане" по существу дела? Она называет сообщение о расстреле Блюмкина "неуклюжей ложью, которую каждый осел увидит насквозь с первого взгляда". Это похоже на очень решительное опровержение. И мы были бы вполне готовы приветствовать решительный и категорический тон "Роте Фане". Действительно, факт сам по себе представляется настолько чудовищным, что первое и естественное движение всякого революционера -- не поверить, опровергнуть и заклеймить клевету.

К сожалению, однако, опровержение становится дальше гораздо менее категорическим. И не случайно. "Роте Фане" откликнулось только 19-го февраля, т. е. через месяц-полтора после того, как весть эта проникла не только в буржуазную и социал-демократическую печать, но и была, в виде прямого запроса, поставлена в оппозиционной коммунистической печати. За эти несколько недель "Роте Фане" должна была навести справку, не могла не навести ее. Между тем, начав столь категорически, "Роте Фане" в дальнейших строках незаметно передвигает свое опровержение. Клевета уже как будто состоит в том, что Блюмкин был расстрелян "только потому, что он был троцкистом, этот баснословный Блюмкин!". Эта незаметная передвижка ударения представляет собою как бы осторожную страховку газеты и тем сразу лишает опровержение морального веса. Венская газета сталинцев явно оставляет двери открытыми для двух варьянтов: и для категорического отрицания самого факта, т.-е. убийства Блюмкина Сталиным, и для признания этого факта, но в другом, пока еще неподготовленном "освещении".

Почему "Роте Фане" называет Блюмкина "баснословным"? Что означает этот гнусный оттенок издевательства? Сомневается ли "Роте Фане" вообще в существовании Блюмкина (т.-е. в его бывшем существовании)? Сомневается ли "Роте Фане" в том, что Блюмкин был безупречный революционер, десятки раз доказывавший свое исключительное мужество и героическую преданность пролетариату? Сомневается ли "Роте Фане" в том, что Блюмкин расстрелян? Или же сомнение касается того только, что он был расстрелян за передачу письма Троцкого? Из статьи это неясно, причем неясность имеет умышленный характер. "Роте Фане" просто выжидает, какую версию выберет в конце концов Сталин.

Этот последний подготовляет тем временем свою версию издалека. Через некоторые советские газеты пущен слух, что какие-то "троцкисты" в Сибири во время перевозки войск против Чан-Кай-Ши саботировали железнодорожное движение, пускали под откос паровозы и проч. Это уже третья попытка Сталина амальгамировать оппозицию с контр-революционерами. Две первые постыдно сорвались. Сорвется, несомненно, и третья. Если Сталин решился тем не менее повторить свой презренный опыт, то только потому, что ему необходима все же какая-нибудь версия или объяснения расстрела тов. Блюмкина.

Свою статью "Роте Фане" заканчивает панегириком Сталину, как "излюбленому ученику Ленина". Мы знаем, что подобные панегирики являются сейчас необходимым условием для сохранения поста: редактора, секретаря, наркома, стенографа или председателя Коминтерна. Но мы считаем все же, что редактор "Роте Фане" слишком неосторожно связывает вопрос о Блюмкине с характеристикой Сталина и его отношений к Ленину.

Факт таков, что Ленин выступал против назначения Сталина генеральным секретарем, выражая опасение, что "этот повар будет готовить только острые блюда". Конечно, в 1921 г. Ленин таких острых блюд, как расстрел Блюмкина, еще не предвидел.

Факт таков, что в своем Завещании Ленин указывал на нелойяльность Сталина и на его склонность к злоупотреблению властью, и именно поэтому рекомендовал снять Сталина с его ответственного поста.

Факт таков, что уже после Завещания, 6-го марта 1923 года, Ленин письменно порвал со Сталиным всякие личные и товарищеские отношения -- вследствие нелойяльности и вероломства Сталина.

Так обстояло дело 7 лет тому назад, когда должность генерального секретаря имела строго подчиненный характер, и когда вся власть сосредоточивалась в руках Политбюро, возглавлявшегося Лениным. Сейчас положение в корне изменилось. Господство аппарата привело к единоличной диктатуре Сталина. Роль партийного общественного мнения уменьшилась в сотни раз. Нелойяльность Сталина оказалась вооруженной неслыханными средствами против собственной партии. Дело Блюмкина вскрывает это новое положение с ужасающей силой.

Да, расстрелом Блюмкина пользуются наши классовые враги, и прежде всего социал-демократы. Но на ком ответственность? На тех, которые создали это ужасающее дело, т.-е. на убийцах Блюмкина. Они не могли не понимать, что оппозиция молчать не станет. Ибо молчать -- значило бы разнуздывать сталинскую бюрократию и подготовлять десятки и сотни преступлений, подобных делу Блюмкина.

Вот почему мы заявляем всем официальным редакторам, секретарем и прочим чиновникам: мы вам не позволим увильнуть от ответа, прикрывшись полемикой с буржуазными и социал-демократическими газетчиками. Мы вас заставим дать рабочим ответ в том, что произошло. Мы вас вынудим ответить на вопрос: берете или не берете на себя ответственность за убийство Блюмкина? Да или нет?

("Веритэ", #27, 14 марта 1930 г.).

Растворение партии в классе

В конце января 1930 г. объявлен новый массовый набор рабочих в партию. Февральские номера "Правды" полны сообщениями о "грандиозном подъеме", "массовой тяге рабочих в партию" и т. д. ЦК уже успел дать директиву: "К XVI партсъезду обеспечить не менее половины состава партии из рабочих с производства" ("Правда", 11 февраля). В переводе на язык цифр это значит, что в течении двух, приблизительно, месяцев в партию должно быть включено минимум около 150.000 новых членов.

За 1929 г. в партию вошло 200.000 рабочих. Н. М.

Все газетные сообщения подчеркивают коллективный характер подачи заявлений на прием в партию. Вступают бригадами, сменами, цехами и даже целыми заводами. Заводской цех, т.-е. несколько сот человек, во главе с мастерами, а порою и техниками и инженерами вливаются в партию. Состав ячеек увеличивается на 100, 200 и больше процентов. Процедура приема формально, как и всегда, индивидуальная, по существу же -- прием коллективный. Газеты и партийное начальство торопят приемочные комиссии с оформлением (буквально) вновь поступающих. Центральная приемочная комиссия постановила "упростить прием в партию" ("Правда", 4 марта). Между тем чисто формальный характер приема, крайне, поэтому, незначительный процент не принятых, отсутствие мало-мальски серьезного обсуждения кандидатур, словом весь этот антипартийный по существу метод кампании тревожит уже сейчас менее близоруких коммунистов.

Бюрократический наскок на рабочий класс, погоня за высоким процентом (почти всегда фиктивным) приводят к фактам, когда вербовщик, поймав за рукав отказывающегося вступить в партию, начинает его уговаривать, советывать и проч. В результате -- замечает рабкор "Правды", -- "в партию идут политически неграмотные, имеющие незначительный производственный стаж". К чему приводит эта политика, видно и по имеющимся частным результатам чистки партии. В одном из округов Донбасса (Юзовка), например, исключена и выбыла 1/3 производственных ячеек ("Правда", 1 февраля). Суммарные результаты чистки должны еще более красноречиво показать, как аппарат, стирая границы между партией и классом, включает в нее сырую массу, которая не только не может перевариться в партийном котле, но благодаря ужасающим условиям внутрипартийного режима отталкивается, исключаясь или выбывая, а место выбывших "вливается" новый сырой материал. Проходные партийные ворота открыты широко.

Почти единственным, во всяком случае решающим критерием при приеме в партию является вопрос о производственной работе и "образцовой дисциплине" принимаемого. "Важнейшим показателем при приеме в партию считать активное участие рабочих в ударных бригадах, в соцсоревновании и действительно передовую роль их на производстве -- такова директива ЦК ВКП ("Правда", 11 февраля). В соцсоревновании участвовал? Сколько было прогулов? На сколько на заем подписался, не продал ли? Как помогаешь колхозу? и прочее в том же духе, вот вопросы, которые задают приемочные комиссии. Вопросы политические, партийные отсутствуют. (Нет даже "классического" троцкизма). Можно подумать, что речь идет о приеме в кооперацию, в профсоюз, настолько отсутствует партийность. Но зачем она сталинскому аппарату? Новые пополнения рассматриваются им, как "ударное" подспорье хозяйственным органам и только. Лишенные всякого политического кругозора, делячески-авантюристские руководители мыслят себе это -- местами полупринудительное (ведь некуда поддаться. Все голосуют "за". "Кто против?" -- спрашивает председатель. Таковых естественно не находится) -- вовлечение цехов и заводов в партию, как средство поднятия производительности труда, как более успешное осуществление интенсификации и высоких темпов. Во что при этом превращается партия, существует ли она еще как партия, до этого им дела нет.

Еще в декабре 1929 г. темп притока рабочих в партию был очень низок. Сейчас "Правда" констатирует "неожиданный грандиозный перелом". Партийные организации застигнуты "врасплох". "На заводе произошло совершенно неожиданное и непредусмотренное: колонны рабочих, записывающихся в партию. Этого ячейка никак не могла ждать" ("Правда"). Авторы и редакторы не замечают при этом, какой убийственный приговор выносится ими партийному режиму, какое ужасающее констатирование омертвения всех партийных тканей. Ведь, если исходить из того, что -- по словам аппарата -- в рабочем классе происходит мощный подъем, а сам рядом сидящий аппарат ничего не знает, ничего "не ожидает", ничего "не предусматривает", то нужно признать, что он отделен от массы непроницаемой перегородкой. Один этот факт должен был бы и слепцам показать всю глубину пропасти, которую аппарат вырыл между собой и массой.

Почин коллективному вступлению в партию положил Коломенский завод. Он дал уже свыше 8.000 вступающих. "По коломенским рабочим должны равняться остальные" -- призывает "Правда". Небезынтересно, поэтому, в двух словах остановиться на этом заводе.

Интересны возрастные данные по заводу. Среди идущих в партию преобладают тридцати-сорокалетние -- и это явление повсеместное. 50 процентов имеют производственный стаж свыше десяти лет. "Особенно отраден сдвиг, происходящий среди старых рабочих 20-30-40 лет, работающих на производстве" -- пишет "Правда". Вряд ли этот факт "особенно отраден". Старый рабочий, которого не раскачал ни Октябрь, ни гражданская война -- впереди. Молодняк, комсомольцы, т.-е. наиболее активная и передовая часть массы отстают. Симптом скорее тревожный, чем "отрадный". BR>Н. М.

Н. Маркин.
30 марта 1930 г.

Пятилетка и мировая безработица

Внутреннее развитие Советского Союза достигло критического пункта. Как бы ни оценивать нынешний ход коллективизации, которая в один год в 2 1/2 раза превзошла план, намеченный на все пять лет (50 процентов крестьянских дворов сегодня вместо 20 процентов к концу пятилетки), ясно, что темп коллективизации уже взорвал весь пятилетний план. Пока официальное руководство об этом молчит. Но долго молчать не придется. Предполагать, что все остальные элементы плана -- промышленность, транспорт, финансы -- могут развиваться по ранее намеченным масштабам, в то время, как сельское хозяйство проделывает совершенно непредусмотренные скачки, значило бы видеть в хозяйственном плане не органическое целое, а простую сумму ведомственных приказов. До последнего времени признавалось, по крайней мере в принципе, что взаимоотношения промышленности и земледелия ("смычка") представляют собою главную ось плана. Что же сталось с этой осью? Если в плане была соблюдена "смычка", то теперь она нарушена неистовым скачком коллективизации, которого никто не предвидел. В какую сторону будет выравниваться линия плана? Уже сейчас "сплошная коллективизация" вызвала некоторый поворот испуганного руководства назад. Но чем закончится начавшееся отступление, пока еще предсказать нельзя. Вероятнее всего, оно и на этот раз зайдет гораздо дальше, чем это вызывается объективной необходимостью. Но само по себе отступление неизбежно. Весьма вероятно, что под действием явлений инфляции, скоро начнется пересмотр лозунга: "пятилетка -- в четыре года". Отступление -- всегда тяжелая операция, в военном деле, как и в политике. Но отступление, проведенное своевременно и в порядке, может спасти от лишних потерь и подготовить возможность развития наступления в дальнейшем. Смертельной опасностью является всегда запоздалое отступление, в панике, под огнем, с неприятелем за спиною. Вот почему мы, левая оппозиция, не боимся крикнуть на этот раз зарвавшейся бюрократии: назад! Надо прекратить призовые скачки индустриализации, пересмотреть темпы на основе опыта и теоретического предвиденья, согласовать коллективизацию с техническими и прочими ресурсами, подчинить политику по отношению к кулаку реальным возможностям коллективизации, -- словом, после периодов хвостизма и авантюризма надо встать на путь марксистского реализма.

Исправленный в указанном смысле варьянт плана будет его минимальным варьянтом. Он будет по необходимости исходить из той обстановки, какая создалась к сегодняшнему дню, в результате крупных успехов и не менее крупных ошибок. Такой план не может устранить противоречия, вытекающие из исторического прошлого и мировой обстановки. Но он должен свести к минимуму результаты ошибок, отчасти смягчить, отчасти отодвинуть кризисные явления и таким путем обеспечить новую передышку изолированному рабочему государству. Задача момента -- плановое отступление от позиций авантюризма.

Однако, наряду с этим "минимальным" варьянтом нужно сейчас же готовить другой, более длительный и рассчитанный не только на внутренние, но и на внешние ресурсы. Перспектива пролетарской революции в Европе есть никак не меньшая реальность, чем перспектива коллективизации русских крестьян. Вернее сказать реальностью эта вторая перспектива становится только в сочетании с первой. Официальное руководство Коминтерна ведет политику так, как если-бы восстание европейского пролетариата предстояло завтра. В то же время хозяйственный план на 10-15 лет строится так, чтоб "обогнать" весь капиталистический мир средствами изолированного рабочего государства. Эта двойственность, вытекающая из реакционно-утопической теории социализма в отдельной стране, проходит через программу Коминтерна и через всю его политику.

Никто не знает сроков. Но одно можно сказать с уверенностью: завоевание власти европейским пролетариатом несомненно ближе к сегодняшнему дню, чем ликвидация классов в СССР.

Выработка минимального варьянта, с целью смягчения надвигающегося кризиса, должна по необходимости исходить из условий нынешнего изолированного положения советского хозяйства. Но одновременно нужно создать варьянт, основанный на широком взаимодействии советского и мирового хозяйства. Генеральный план, рассчитанный на 10-15 и более лет, вообще не может строиться иначе.

Разумеется, систематическое и всеобъемлющее хозяйственное сотрудничество международного характера станет возможно только после завоевания власти пролетариатом в передовых капиталистических странах. Но, во-первых, нельзя предвидеть, когда именно совершится этот переворот -- поэтому к нему надо своевременно готовиться как политически, так и экономически. Во-вторых, есть все основания рассчитывать на то, что в условиях нынешнего торгово-промышленного кризиса, особенно в случае его дальнейшего углубления, советское правительство, при правильной политике, может получить несравненно более широкий доступ к ресурсам мирового рынка.

Безработица есть фактор огромного значения, который может наложить свою печать на всю политику ближайших лет. Под ударами безработицы могущественное здание консервативных профсоюзов и социал-демократии может дать глубокие трещины, прежде чем начнет трещать несравненно более могущественное здание капиталистического государства. Однако, это не придет само собою. Правильное руководство борьбой рабочего класса приобретает в условиях социального кризиса исключительное значение. Общая стратегическая линия коммунизма должна, разумеется, больше, чем когда-либо направляться на революционное завоевание власти. Но эта революционная политика должна питаться конкретными условиями и задачами переходного периода, в среде которых безработица занимает все более центральное место. Одним из важнейших лозунгов переходного периода может и должно стать требование экономического сотрудничества с СССР. Но агитация под этим лозунгом должна, в свою очередь, иметь вполне конкретный характер выступая во всеоружии фактов и цифр. Она должна опираться на генеральный хозяйственный план, основанный на все более и более широком взаимодействии советского хозяйства и мирового. Для этого генеральный план должен быть воздвигнут на действительно марксистских основах, а не на теории изолированного социалистического общества.

* * *

В нынешней европейской и мировой безработице сочетаются конъюнктурные явления с органическими процессами капиталистического распада. Мы не раз повторяли, что конъюнктурные циклы свойственны капитализму на всех стадиях его развития. Но на разных стадиях эти циклы имеют различный характер. Как на склоне жизни отдельного лица приток сил бывает ненадежным и кратковременным, а всякое заболевание, наоборот, тяжело отражается на всем организме, так и конъюнктурные циклы империалистского капитализма, особенно в Европе, обнаруживают тенденцию к болезненному разбуханию кризисов при сравнительно кратковременных подъемах. Вопрос о безработице может в этих условиях надолго стать центральным вопросом для большинства капиталистических стран.

Здесь, поэтому, естественно завязывается соединительный узел между интересами Советского Союза и интересами мирового пролетариата.

Задача сама по себе ясна и неоспорима. Нужно только правильно подойти к ней. Но в этом вся трудность как раз и заключается. В настоящее время интернациональное воспитание мирового пролетарского авангарда опирается на две идеи: "СССР построит социализм без нас". "СССР -- отечество всех трудящихся". Первая идея -- ложна, вторая абстрактна, к тому же одна другой противоречит. Этим объясняется тот поразительный факт, что борьба с безработицей направляется сейчас по карманному календарю Куусинена и Мануильского ("6 марта" и пр.), мимо хозяйственных проблем советской республики. Между тем связь одних задач с другими совершенно очевидна.

"Сплошная" коллективизация на основах крестьянского инвентаря есть авантюра, чреватая кризисом сельско-хозяйственной продукции и опасными политическими последствиями. Однако, если-бы возможным оказалось своевременно оплодотворить колхозы приливом передовой техники, то коллективизированное сельское хозяйство несравненно легче прошло бы через период "детских болезней" и уже в ближайшие годы смогло бы дать большое повышение урожайности с такими экспортными фондами, которые радикально изменили бы картину хлебного рынка Европы, а в дальнейшем поставили бы на новые основы питание ее трудящихся масс. Угрожающая диспропорция между размахом коллективизации и состоянием техники вытекает непосредственно из экономической изолированности Советского Союза. Даже если-бы советское правительство могло пользоваться только "нормальным" в международных отношениях капиталистическим кредитом, темп индустриализации, как и рамки коллективизации могли бы быть уже сегодня значительно расширены.

Всей обстановкой коммунистические партии Запада поставлены таким образом перед задачей: в своей агитации по поводу безработицы связать ее с важнейшими факторами мирового развития -- и прежде всего с хозяйственным развитием СССР. Что для этого нужно? 1) Перестать вводить рабочих Запада в заблуждение относительно действительного положения в СССР. Наряду с несомненными и крупнейшими успехами, вытекающими из национализации, честно показать внутренние противоречия, вытекающие из изолированности и ошибок руководства и угрожающие политическими опасностями. 2) Разъяснять, что эти опасности могут быть значительно ослаблены, а в дальнейшем и преодолены установлением широкого и согласованного обмена между Советским Союзом, с одной стороны, и, например, Германией и Англией, с другой. 3) Показать, что многие десятки, а затем и сотни тысяч европейских рабочих могли бы найти работу на ежегодных плановых поставках машин и сельскохозяйственного оборудования для Советского Союза. 4) Разъяснять, что при этом условии Советский Союз получил бы полную возможность вывозить во все возрастающем количестве, помимо леса и другого сырья, хлеб, масло, мясо и прочие продукты питания широких масс.

Ввоз машин, как и вывоз сырья и продовольственных продуктов могут быть, путем соответственных договоров, поставлены в прямую зависимость друг от друга, на основах широкого плана, одинаково доступного пониманию и проверке как советских, так и иностранных рабочих.

Достигнутые до сих пор советской промышленностью успехи обеспечивают для неотложного выхода на международную арену необходимую базу. Дело идет не о голой агитации, а о серьезно продуманных хозяйственных предложениях, обоснованных всем наличным опытом и ясно формулированных на языке техники, экономии и статистики. Советское правительство должно провозгласить при этом, разумеется, свою полную готовность облегчить заинтересованным рабочим организациям (профессиональным союзам, заводским комитетам и пр.) всестороннее ознакомление с ходом выполнения экономического договора.

Если подойти к вопросу политически, и прежде всего с точки зрения отношения к социал-демократии и амстердамцам, то задачу можно формулировать, как применение политики единого фронта в таком масштабе, какого до сих пор не было и не могло быть.

Но разве же можно надеяться на то, что Макдональд, Герман Мюллер и амстердамские профессионалисты согласятся на такую комбинацию? Разве это не утопия? Разве это не примиренчество? Такое возражение будет несомненно сделано теми, которые вчера еще надеялись, что британские трэд-юнионисты объявят борьбу своему империализму в защиту Советского Союза (Сталин и др.). Мы не питали этих жалких иллюзий тогда, не питаем их и теперь. Нужно, однако, оговориться, что экономическое соглашение социал-демократического правительства с советским правительством, с целью смягчения безработицы в собственной стране, все же гораздо вероятнее, чем борьба реформистови против империализма. Если кризис развернется и дальше, то реформистские правительства, опирающиеся на миллионные рабочие организации, могут попасть в такие тиски, когда им придется -- в тех или других размерах -- пойти на экономическое сотрудничество с Советским Союзом.

Мы совсем, однако, не собираемся гадать насчет того, в какой мере это осуществится на деле. Если социал-демократия отшатнется даже от обсуждения такого плана, -- что на первых порах вероятнее всего, -- то он уже с самого начала пойдет в рабочую массу против социал-демократии. Во всяком случае стоящим у власти реформистам будет труднее отбиваться от агитации, основанной на конкретном плане экономически-выгодного сотрудничества с Советским Союзом, чем от крикливой трескотни на тему о "социал-фашизме".

Газета итальянских левых коммунистов "Прометео" очень метко говорит, что, если социал-демократам очень трудно опровергнуть обвинение в том, что они -- агенты буржуазии, то зато им очень легко опровергнуть утверждение, что они -- фашисты. Именуя социал-демократов социал-фашистами, Коминтерн оказывает им таким образом наилучшую услугу.

Международная постановка задач социалистического строительства полностью вытекает из внутренних потребностей хозяйственного развития СССР и в то же время является наиболее убедительной и неотразимой пропагандой в пользу международной революции. Но чтоб стать на новый путь, надо переучиваться. Вместо усыпляющего оптимизма, надо сеять революционную тревогу. Нельзя ограничиваться ритуальными заклинаниями против военной интервенции. Надо поставить ребром экономическую проблему. Надо, чтоб коммунист-агитатор ясно и честно сказал рабочим массам Запада: "Не думайте, что в Москве социализм могут построить без вас. Они сделали немало, но всего они сделать не могут. То многое, что они сделали, есть только небольшая частица в сравнении с тем, что нужно сделать. Чтоб им помочь, необходимы сейчас такие меры, которые вместе с тем помогут вам, рабочие, против безработицы и дороговизны. У советского правительства есть хозяйственный план сотрудничества с иностранной промышленностью.

Я исхожу из того, что такой план должен быть создан.

Есть ли, однако, надежда на то, что при нынешнем своем руководстве, коммунистические партии способны на серьезную революционную мобилизацию масс? Этого вопроса мы не предрешаем. Политика, которую мы отстаиваем, имеет столь глубокие корни в объективном положении и в исторических интересах пролетариата, что она в конце концов проложит себе дорогу через все препятствия. Весь вопрос во времени. А это очень важный вопрос. Обязанностью левой коммунистической оппозиции является, поэтому, напречь все силы, чтобы сократить сроки.

Л. Троцкий.
14 марта 1930 г.

"Не политика, а качка"

Ссылка о новом курсе

От редакции

Мы печатаем ниже чрезвычайно значительное письмо одной из ссыльных групп. Дошедшее до нас со значительным запозданием, письмо написано еще в январе, следовательно до последнего отступления, которое заменяет новый курс новейшим, или вернее, создает полный хаос как в хозяйственных отношениях деревни, так и в политическом сознании партии. Но печатаемое нами письмо замечательно именно тем, что свои предостережения оно выдвигало в самый разгар победоносных реляций о сплошной "ликвидации классов". Читатель увидит, с какой марксистской отчетливостью молодые представители оппозиции оценивают хозяйственные процессы, ни на минуту не обольщаясь бюрократической статистикой и критически разыскивая за ней классовые реальности. Пред лицом этого документа -- какими жалкими, чтобы не сказать глупыми кажутся ходячие "антитроцкистские" формулы насчет "сверхиндустриализации", "недооценки крестьянства" и пр., т.-е. все те канцелярские шаблоны, при помощи которых вывихнуто во всех частях света немалое количество мозгов.

Мы печатаем письма наших товарищей не полностью. Полученный нами текст заключает обширную полемику с другими группами ссылки. Мы охотно дали бы этой полемике, свидетельствующей о серьезнейшей работе мысли, место на страницах нашего "Бюллетеня". К сожалению, мы не имеем тех писем, на которые отвечает настоящий документ. Это заставляет нас устранить большую часть внутренней полемики, смысл и основательность которой могли бы быть ясны только при наличии всей переписки в целом.

Одно можно сказать с уверенностью: хоть и в ссылке, хоть и в подполье, но большевистская мысль работает. Преемственность ее развития обеспечена. Десяток-другой лишних капитулянтов ничего не изменят в общей картине партийного развития. Новейший зигзаг центризма есть сигнал к систематическому наступлению оппозиции на слепую бюрократию во имя спасения Октябрьской революции.

* * *

Дорогие товарищи!

Несомненно, кризис, переживаемый нашими рядами есть отражение глубочайшего кризиса, переживаемого всей страной. Поэтому это письмо наше мы и начинаем с краткого анализа положения в стране. Письмо рассылаем ряду наших товарищей, т. к. думаем, что обмен мнениями между, в основном единомышленниками, способствует выяснению более или менее точного умонастроения наших рядов в нынешнее острое время.

Итак, страна поставлена на путь фактической отмены НЭП'а. Проводится сплошная коллективизация при почти полном отсутствии соответствующей технически-производственной базы. Во всем СССР имеется 23.000 тракторов, половина которых нуждается в капитальном ремонте. К весеннему севу на работе сможет быть не больше 10-12 тысяч тракторов. Но: "для того, чтобы полностью механизировать колхозные хозяйства, необходимо, по крайней мере, -- 1,5 миллиона тракторов" ("Правда", от 15 января 1930 г.). Согласно пятилетки предполагалось выпустить к концу 1932-33 г. еще 45 тысяч тракторов. Теперь это количество "оптимально" увеличено дои 545 тысяч. Увеличение в 12 раз! А это обязывает к соответствующему перенапряжению основных хозяйственных показателей: увеличению металлоизделий, добычи нефти, транспортостроения и т. д. и т. д. С другой стороны, точнее -- в связи с этой крайне узкой технической базой для коллективизации, понятно и отсутствие желания у широких масс крестьянства идти в колхозы. Эти массы не хотят покупать в нынешних условиях даже те, чуть усовершенствованные сельско-хозяйственные орудия производства, которые расчитаны на ведение индивидуального хозяйства. Газеты сообщают о затоваривании рынка такими орудиями. Вряд ли причину такого явления можно усмотреть в низкой покупательной способности крестьянства, ибо -- в итоге одного распределения национального дохода за истекший год -- оно (крестьянство) "непредвидено" перенакопило более полумиллиарда рублей ("Экономическая Жизнь", 26 ноября 1929 г.). Комплекс фактов приводит нас к тому заключению, что широкие крестьянские массы не имеют хозяйственного стимула идти в колхозы. Коллективизация идет не в добровольном порядке. Что означает распродажа семян, скота и инвентаря со стороны "идущего" в колхозы крестьянина, как не страховку себя от будущего развала колхозов и сохранение маневренного фонда в его наиболее удобном, денежно-эквивалентном, виде, для реставрации своего будущего индивидуального хозяйства? Старания же Сталина выдать колхозы, вопреки Ленину, за "социалистический тип" хозяйства, тут так же помогут делу, как и восторженные операции с перспективной статистикой (поистине, -- "наша" статистика превратилась в дельфийскую Пифию, -- вещает райское будущее, сама сидя на треножнике). Правда, в этом старании Сталина есть тот реальный смысл, что "социалистические" колхозы дадут яковлевской статистике обильный цифровой материал для подведения "практического" фундамента под теорию победы социализма в одной стране. Еще раз: мы -- за колхозы, но не на основе принудительно-административных мероприятий, а на технико-производственной основе. Что будет в результате нынешней принудительной коллективизации -- предвидеть не трудно: пониженный хозяйственный эффект, что в свою очередь грозно ударит по всему хребту народного, государственного хозяйства. Без "бешеных" темпов! В известной мере понятно стремление центристского аппарата наверстать упущенное. А что со строительством колхозов и совхозов было долгое упущение -- это признают ныне и кое-кто из центристов. Например, Генсек ЦК КПУ Коссиор это признал еще год тому назад в речи своей на харьковском активе ("года этак на два запоздали"). Впрочем, Сталин другого мнения (ведь все, что он ни делает, он делает точь в точь в свое время). Сталин упущений тут никаких не видит; людей же, видящих запоздание со строительством совхозов и колхозов, именует "крикунами" ("Большевик", #23-24, 1929 г.). Итак, будем знать, что один из сталинских крикунов сидит Генсеком ЦК КПУ.

Мы продолжаем думать, что во взаимоотношениях между городом и деревней (ее бедняцко-середняцкой частью) рыночные связи должны играть не последнюю роль. Между тем, передовица "Экономической Жизни", от 19 декабря объявляет эти связи в важнейшей их части, хлебозаготовках, отмененными. Вот, что она пишет: "Это правильное понимание НЭП'а дало возможность глубже и последовательнее применить в этом году новые общественные и плановые формы заготовок в противовес тем, по преимуществу рыночным, которые практиковались в основном в прошлые кампании". Или -- далее: "Вместе с тем они же (хлебозаготовки) показали, что рыночные формы хлебозаготовок больше всего служат интересам крупных держателей товарного хлеба". Видите-ли, ленинский поворот на рельсы НЭП'а оказывается был произведен во имя кулачества.

Итак, НЭП отменяется ("раскулачивайте"). Вот та ультра-левая установка, которая провозглашена на сегодняшний день. Какая же установка была дана вдохновителем нынешней политики перед высшей партийной инстанцией -- на XV съезде? -- "Поставить очередной задачей нашего строительства в деревне постепенный перевод распыленных крестьянских хозяйств на общественную коллективную обработку земли на основе интенсификации и машинизации земледелия, в расчете, что такой путь развития является важнейшим средством ускорения развития сельского хозяйства и преодоления капиталистических элементов в деревне. (Сталин, речь на XV съезде. Подчеркнуто нами). Далее, как известно, пошли чрезвычайные, -- "экстраординарные" меры 28 года. Но уже в ноябре Сталин вновь возвращается к неотвязной мысли о том, что "нужно постепенно, систематически и упорно переводить сельское хозяйство на новую техническую базу, на базу крупного производства, подтягивая ее тем самым к социалистической промышленности". Такая установка, охватывающая основной экономический уклад широких масс крестьянства (80 процентов населения Союза) дается, очевидно, в расчете не на год либо два, а на несравненно более продолжительный срок времени. Она, эта установка, высказана всего лишь год тому назад. Но уже в 29 году пошло повторение, с большей напряженностью, чем в 28 году, "экстраординарных" мер, на этот раз послуживших прелюдией к резкому переходу на путь раскулачивания, -- началу фактической отмены НЭП'а. От поддержки Гоминдана до кантонского путчаи От "обогащайтесь" -- до "раскулачивайте"и Амплитуда колебаний за короткий промежуток времени типично центристская. Не политика, а качка! Вот эта то качка и заставляет нас с негодованием относиться к каждому новому сдвигу, повороту центристов, к новому их лозунгу, порой даже совпадающему с нашими. "Ползучие эмпирики", -- они сами не предскажут своего завтрашнего дня.

В июле 28 года "Правда" писала: "Решительное наступление на капиталистические элементы, провозглашенные XV съездом партии, может и будет вестись методами НЭП'аи Партия не отступит от решений XV съезда ни на шаг". XVI съезда все еще нет (время его созыва уже истекло и по перекроенному центристами уставу партии), хотя один нынешний поворот обязывал бы к созыву чрезвычайного партийного съезда, а не к единоличной директиве вдохновителя нынешней политики. Этот последний уже признал нынешнюю политику противоречащей решениям XV съезда партии (см. статью Сталина в "Правде", от 21 января с. г.). А ведь "партия не отступит от решений XV съезда ни на шаг"?

Партия дезориентирована. Взятая в крепостные стены центристского бюрократического аппарата -- партия молчит. В партии "тишь". От "большевистской монолитности" и апаратно-помпезного благополучия партия своим состоянием сегодня более, чем когда-либо, напоминает состояние переохлажденной жидкости (жидкости, доведенной далеко ниже точки ее замерзания, -- кристаллизации).

Кризис пролетарской революции, не получив своего проявления в партии уже переходит в жесточайший кризис всей страны. Пронизывая основные материальные интересы миллионных масс населения, кризис этот тем самым втягивает эти массы в орбиту острейшей политической борьбы, чреватой резким столкновением классов. Все ухудшающееся положение рабочего класса (зарплата, жилище, страхование, правовое положение и т. д. и т. д.) и бюрократическая пятилетка, поведшая в 1-м квартале текущего года к резкому понижению количественных и качественных показателей, усугубляя кризис, крайне затрудняют партии и рабочему классу поиски выхода из создавшегося положения. Все же многое говорит за то, что кризис вступит в такую фазу, исход которой, по видимости, даст прояснение самому существованию пролетарской диктатуры: или, илии либо возрождение, либо глубокое поражение. "Без глубочайшего парткризиса, который, вероятнее всего, явится результатом подспудного толчка термидорианских сил, переход в новую стадию теперь уже, к несчастью, немыслим. Эта новая стадия может быть и стадией возрождения и стадией термидора" (Л. Троцкий).

После Октябрьской революции, после героической эпохи гражданской войны страна вновь вступает в полосу, которая требует от рабочего класса и его авангарда, полной мобилизации и напряжения всех сил. Необходимость установки на большевистскую действительность (сохранение и усиление нашей фракционной деятельности), казалось бы является -- в столь политически накаленной атмосфере -- бесспорной. Однако, в наших рядах уже пущен полуменьшевистский лозунг: "мирная пропаганда!". Авторы его -- Славгородская тройка: Гоголь, Соболь, Бор. Лившиц

Все трое, естественно, -- капитулировали. -- Редакция.

В некоторых колониях наблюдаются капитулянтские настроения. Славгородцы заняли позицию далеко вправо от заявления Х. Г. Ишимцы выпустили лозунг: "Полное прекращение фракционной работы к XVI съезду!". Есть ли это шаг вправо от заявления? Разумеется! Надо дать им беспощадный отпор. Надо без промедления (уже и так упущено много времени) написать ясный, четкий, в духе последних писем т. Троцкого -- документ, обращенный к партии. Но для этого -- скорее очистить наши ряды: "дать пинком ноги" по пацифистами

X.
Y.
Z. 30 января 1930 г.

Из переписки оппозиции

Ответы на письма друзей

I

20 декабря 1929 г.

Самым поразительным является непонимание смертельной опасности -- я повторяю: смертельной опасности, которую несет партийный режим именно по отношению к экономике. Нашу позицию называли сверхиндустриализаторской. Но на самом деле мы лишь боролись против экономического меньшевизма, доказывая, что действительные возможности индустриализации неизмеримо больше, чем кажется правым и центристам, но безграничным мы эти возможности никогда не считали. В своей брошюре "К капитализму или социализму" я высказал в 1925 году уверенность, что мы сможем и после завершения восстановительного периода довести ежегодный прирост промышленной продукции до 15-20 процентов. Молотов и другие филистеры издевались тогда над нашим "оптимизмом". Но дело не в этом. Примерное исчисление коэффициента развития опиралось на экономическую (разумеется, очень приблизительную) оценку наличных и возможных ресурсов. Это значит, что мы всегда имели в виду реальную индустриализацию, а не сверхиндустриализацию.

Напомним, что в 1925 году промышленность наша переживала бурный расцвет. Вернувшись в мае с Кавказа, я застал типичную картину ажиотажа. Все тресты находились в погоне за оборотными средствами, операции промышленного банка бешено росли. В июне я написал Дзержинскому и Пятакову письменное предупреждение насчет того, что эта нерассуждающая горячка ведет роковым образом к финансовому и промышленному кризису. Ни Дзержинский, ни Пятаков не поняли этого и обвиняли меня даже (особенно Пятаков) в выступлении "против" индустриализации. Я доказывал им, что общая материальная база индустриализации, при правильной политике, может быть чрезвычайно увеличена; но что при данной материальной базе нельзя разгонять индустриализацию при помощи нереальных кредитов. Все, вероятно, помнят, что уже в сентябре 1925 года разразился острый кризис, сопровождавшийся расчетом рабочих и пр.

Я привел этот пример для того, чтобы показать, что наша программа индустриализации никогда не была отвлеченной "генеральной линией" бюрократов, а вытекала из оценки живого и подвижного равновесия экономических факторов и классовых отношений, в том числе и международных.

Соблюдается ли сейчас это обязательное условие индустриализации? Насколько я могу судить отсюда -- ни в малейшей степени. Вместо экономического руководства и маневрирования, мы присутствуем при призовых скачках индустриализации.

Все теоретические соображения и отдельные экономические симптомы говорят, что хозяйство идет навстречу повторению знаменитого просчета 1925 года, только в гигантском масштабе. Тогда промышленность перемахнула с разгону через барьер тех материальных ресурсов, которые отводила ей право-центристская политика. Поправка этого конъюнктурного "просчета" могла идти тогда в двух направлениях: путем временного и острого сжатия промышленности или путем увеличения ее общей доли в хозяйстве страны. Руководство испробовало сперва первый путь, затем второй, и таким образом вышло из затруднений.

Сейчас нерассуждающий ажиотаж 1925 года превращен в генеральную линию. Спрашивается: существует ли вообще объективные материальные пределы для темпа индустриализации? Разумеется, существуют. Учтены ли эти пределы при нынешних призовых скачках? Вернее сказать: учитываются ли они систематически? Я этого не вижу. Может быть я не все знаю, но по моему, мы идем к нарушению всех хозяйственных, а следовательно и социальных равновесий.

На этом самом пункте мы и подходим к вопросу о связи между хозяйством и режимом. Когда то мы говорили, вслед за нашими учителями, что настоящий подъем социалистического хозяйства будет связан не с ликвидацией дискуссий и борьбы, а, наоборот, с их величайшим расцветом на новой основе. Создадутся фракции "электрофикаторов", "нефтяников", "торфистов", "трактористов", "коллективизаторов" и пр. и проч. причем борьба этой промышленной демократии будет одним из важных факторов регулирования индустриального развития, до некоторой степени подобно тому, как в средние века цеховая борьба регулировала тогдашнее производство.

Что мы видим вместо этого? Такой режим, который полностью исключает какие бы то ни было идейные группировки, какую бы то ни было борьбу хозяйственных предложений, какую бы то ни было проверку хозяйственного процесса, основанную на живом опыте всех его участников. Соотношение между сельским хозяйством и промышленностью, соотношение между разными отраслями промышленности, соотношение между количеством и качеством продукции, -- соотношение между потреблением и накоплением, -- все эти элементы индустриализации не могут быть априорно предопределены в порядке "генеральной линии" и предписаны к исполнению в порядке призовых скачек. Этот метод опаснее капиталистического, ибо он, так сказать, социализирует ажиотаж и не только снимает с его пути все препятствия, но помножает его на всю силу государственного принуждения и поощрения.

Благодаря гигантским преимуществам централизованного государственного хозяйства, частичные периодические конъюнктурные кризисы могут предупреждаться или преодолеваться в течении очень длительного периода времени. Но в то же время те же самые условия, при отсутствии внутренней живой и жизненной проверки в самом хозяйственном процессе, при чудовищно-бюрократизированном характере всемогущего руководства, могут привести к такому накоплению кризисов и противоречий, перед которым любой капиталистический кризис покажется детской забавой.

Теоретически все это абсолютно ясно и неоспоримо. Практически же установить глубину опасности, степень ее близости и прочее, можно только при радикальном изменении партийного и советского режима.

Значит, опасность сейчас состоит в "сверхиндустриализации"? Значит правы правые? Правые настолько же "правы" в вопросе об индустриализации, насколько, скажем, правы французские социал-демократы, считающие, наперекор Молотову, что во Франции сейчас нет революционной ситуации. Правые стоят на точке зрения экономического минимализма. Если бы генеральная линия привела к непоправимому кризису, то русские правые могли бы, конечно, злорадствовать, как международные правые злорадствовали при неудаче манифестации 1-го августа. С правыми мы, конечно, и в этом вопросе не имеем ничего общего, тем более, что в довершение своих злоключений эти защитники черепашьего темпа решили капитулировать перед темпом призовых скачек как раз в такой момент, когда опасность его становится все более очевидной.

Узлом всех хозяйственных вопросов стал сейчас партийный режим, который после тех последних капитуляций стал не лучше, а хуже, и который имеет тенденцию ухудшаться под действием экономических противоречий, порождаемых и накопляемых "генеральной линией".

Эти мысли подлежат серьезной и всесторонней разработке, которой сейчас необходимо заняться со всей энергией. Но совершенно ясно, что направление этой разработки идет в сторону прямо противоположную не только капитуляции, но и вульгарному примиренчеству и приспособленчеству.

Ваш
Л. Т.

II

28 декабря 1929 г.

Дорогой товарищ!

Мне неясно из ваших писем, о каком собственно изменении тактики, предлагаемом мною, вы говорите, и от какого изменения тактики вы отказываетесь? Нет ли здесь недоразумения?

Последнее "Заявление" оппозиции имело своей целью довести до сведения партии и страны, что оппозиция не закрывает глаз на произведенные изменения официального курса, и вполне готова опереться на эти изменения в целях совместной работы с большинством партии и возможно безболезненной, мирной "нефракционной" -- насколько это вообще осуществимо -- борьбы за свои взгляды внутри партии. В этом "Заявлении" не было и тени дипломатии, если взять существо его, а не те или другие формулировки. Но ведь на это "Заявление" последовал ответ. Считаете ли вы возможным пройти попросту мимо этого ответа? Конечно, нет. Иначе это означало бы только, что вы не берете всерьез вашего собственного "Заявления". Ответ вы получили не от партии, а от верхушки аппарата. Считаете ли вы своим долгом сообщить партии, что же вы думаете дальше делать? Никаким дипломатничаньем от ответа на этот вопрос уклониться нельзя. Ответ может и должен быть совершенно спокойным и чисто разъяснительным по тону, но вы обязаны сказать партии, намерены ли вы продолжать бороться за ваши взгляды. Если эти взгляды не стоют вообще борьбы, то нужно поступить, как Радек и Смирнов. Ваше отношение к вопросу не может быть таким. Тем самым мы обязаны пред лицом партии и Интернационала указать на то, что ответ верхушки аппарата на наше "Заявление" вынуждает нас отстаивать наши взгляды, от которых мы нимало не собираемся отказаться (сдвиг ЦК влево есть яркое подтверждение их правильности), теми единственными путями, которые остаются в нашем распоряжении, т.-е. фракционным, причем, подобно тому, как вся наша предшествующая борьба нашла свое отражение в изменении официального курса партии, также точно мы надеемся, что и дальнейшая наша борьба, проникнутая подлинным духом партийности, облегчит партии выход из противоречий и ликвидацию ошибок с наименьшими потрясениями.

Такого рода "Заявление" можно сделать сухим и формальным, в духе того, что написано выше. Можно его превратить в политическую декларацию, что при настоящих условиях было бы гораздо труднее. Во всяком случае политическая декларация неизбежна, хотя бы через известное время после формального "Заявления".

Вы пишете, что от лево-центристского режима в настоящих условиях сдвиг может быть только вправо, а не влево. Условно это можно принять (т.-е. если отвлечься от международного фактора). Но разве мы собираемся сбрасывать центристский аппарат? Как это можно сделать будучи маленьким меньшинством? Разве в нашей среде появились такого рода авантюристические замыслы? Я об них в первый раз слышу. Мы боролись и боремся за влияние на рабочих передовиков. Одним из последствий нашей непримиримой борьбы явился сдвиг центристов влево. Конечно, решили тут так называемые объективные условия. Но ведь сила нашей платформы и состоит в правильном анализе объективных условий.

Задача оппозиции состоит не в том, разумеется, чтоб опрокинуть центристский аппарат авантюристскими действиями меньшинства, а в том, чтоб изменить соотношение сил в пользу левых. В борьбе против опасностей справа левые, конечно, будут на первом месте.

III

7 февраля 1930 г.

Дорогой друг!

Вы пишете, что нынешний азартный курс нельзя изменить путем критики и давления, что его может сменить только ультра-правый курс, и что поэтому нельзя выступать против нынешнего ультра-левого курса "справа". Но если довести эту мысль до конца, то это значит, что весь мировой коммунизм превращается в ставку на сплошную коллективизацию и на ликвидацию кулака в течении двух лет. Мыслимо ли это? Допустимо ли это? Нет. Я не знаю, последняя ли перед нами ставка центризма или предпоследняя, как и не знаю того, сколько вообще еще будет зигзагов, поворотов, расколов и потрясений на пути к построению социализма (или, в случае неудачи, -- к падению диктатуры). Но никогда, ни на ком этапе мы не можем солидаризоваться прямо или косвенно, с политикой иллюзий, вытекающих из ложной теоретической установки. И призовые скачки индустриализации и сплошная коллективизация целиком и полностью вытекают из теории социализма в отдельной стране. Разумеется, в случае успеха они подтвердили бы ее на опыте. Но к несчастью успех на этом пути абсолютно исключен. Сплошная коллективизация означает включение всех противоречий деревни в рамки колхоза. "Ликвидация" кулачества, остающегося за пределами колхоза, означает маскировку кулачества, автоматически воспроизводящегося внутри колхоза. Индустриализация на основе субъективных факторов ("не сметь ссылаться на объективные причины") означает подготовку жесточайшего кризиса. Все это обнаружится за-долго до конца пятилетки. Как же мы можем не сказать партии правду? "К нам потянутся правые", -- говорите вы. Эпизодически -- некоторые правые могут потянуться. Но эта опасность совершенно ничтожна по сравнению с опасностью скомпрометировать коммунизм полностью и окончательно в международном масштабе. Не забудьте, что существует Интернационал. Взбесившийся оппортунизм выравнял теперь линию в международном масштабе. У нас -- "сплошная коллективизация", в Германии объявлен 23-й год, во всем свете -- "третий период". Судьба всего коммунизма поставлена на карту бюрократическими авантюристами. Даже еслиб я считал, что в изолированном СССР уже не остается другой политики, кроме сталинского авантюризма, и тогда я не стал бы скрывать мрачную правду, -- ибо необходимо охранять приеемственность марксистской мысли и ее будущее. Но я считаю, что нет никакой возможности измерить заранее внутренние ресурсы Октябрьской революции, и нет основания для вывода, что они исчерпаны, и что не нужно мешать Сталину делать то, что он делает.

Никто не назначил нас инспекторами над историческим развитием. Мы -- представители определенного течения -- большевизма, и мы отстаиваем его при всех поворотах и при всех условиях. Никакого другого ответа для меня быть не может.

Письма из СССР

20 марта 1930 г.

Передаю вам сообщение, которое мы получили из N:

"Прибыл новый товарищ из Москвы, арестованный в числе "150" (на самом деле к этой цифре следует прибавить еще сотню). Из его группы двое были отправлены в пределы, где царствует Плутон. Фамилии этих товарищей: Рабинович и Силов. Настроение рабочих, по его словам, выжидательноеи В Серпухове на ситценабивной фабрике была "волынка" в результате которой, рабочие добились повышения расценок на некоторых работах. Участвовали в "волынке" и "партийцы".

Ясно, что речь идет о расстреле двух товарищей: оппозиционеров. Сообщение само по себе вполне вероятное. Сначала были исключения из партии, потом высылки, потом изоляторы, потом избиения в Харьковской тюрьме и В.-Уральском изоляторе, потом убийство голодом Бутова, потом "случайное" убийство (при избиении) Генрихсона в Ленинграде.

Авторы письма в своем глухом углу еще не знали о расстреле т. Блюмкина.

иПоследняя речь Сталина о "головокружении от успехов" несомненно симптоматична. Мне кажется, что поворачивая вправо (когда этот поворот начнется), центристы попытаются все свои ультра-левые преступления свалить на наши плечи, как это было с чрезвычайными мерами 1928 г. Благо -- печать в их руках. Поэтому следует заблаговременно предупредить рабочий класс не только заграницей (там это легче!), но и здесь о нашем отношении к центристским сумасшествиям. Для этого нужно поторопиться с обращением к партии и рабочему классу. Медлить более ни в коем случае нельзя.

* * *

18 марта 1930 г.

иЗа этот месяц много перемен. В настроениях большой поворот. Видно, как люди левеют с каждым новым номером газеты. Капитулянству, как массовому явлению -- крышка. Причина этому, конечно, в последних политических выступлениях, которые показали, что если у центристов и есть твердый курс, то только твердый курс на политическую растерянность. То, что мы говорили о гибельности нынешней путчистской политики центризма, целиком оправдывается. Сплошная коллективизация и раскулачивание наткнулись на очень серьезные препятствия. В нашем округе, где так же проводится сплошная коллективизация, тоже неблагополучно. Уже начались массовые выходы из колхозов. Некоторые из них на грани полного развала. Статья Сталина воспринята крестьянством, как сигнал к капитуляции, и читалась с торжеством. В срыве колхоздвижения, помимо прямого сопротивления мелкобуржуазной стихии внутри и вне колхозов, большую роль сыграла дезорганизация рынка. Запуганный мужик так основательно забастовал, что базары совершенно исчезли. Для кооперации же задача прокормить все население городов оказалась непосильной. У нас, например, в Х. базар давно уже пустует. Муки, мяса, рыбы, -- совершенно нет. Масло, яйца большая редкость, причем цены изо дня в день растут (цена на масло дошла уже до 15 руб. за кило, яйца 1 руб. 50 коп. десяток и т. д.). Из Москвы сообщают, что там атмосфера оживилась. Были большие изъятия и в некоторых колониях уже появились новые товарищи. Самое тяжелое время, т. е. время известного идейного разброда, мы уже пережили. Дальнейшие события еще более нас сплотят. Горячий привет.

Г. Н.

Начало марта.

В одном из ном. "Советской Сибири" напечатано постановление Сибкрайисполкома, в котором, между прочим, говорится: "кулацкие хозяйства, подлежащие ликвидации, разбиваются на 2 группы: 1) кулацкий актив из наиболее богатых кулаков, которые подлежат высылке в отдаленные местности, и 2) все остальные кулацкие хозяйства, оставляемые в пределах районов данного округа и расселяемые на новых, отведенных им за пределами "колхозов" участках". Эта "ликвидация" кулака посредством 58-й статьи в административном порядке напоминает мне проект покойного Стамболийского (убитого фашистами болгарского земледельческого премьера) об "искоренении" коммунистической заразы "полностью и целиком" путем выселения всех болгарских коммунистов (в то время их было 38.000), на пустынные острова черноморского побережья или в какой-нибудь другой ненаселенный район. Как видите и в этом вопросе наши центристы воруют "идеи" у других, в данном случае у мелко-буржуазного Угрюм-Бурчеева, болгарского премьераи

* * *

Кое-какие новости. Бывших вождей и полувождей-капитулянтов, разослали по всему СССР. Радек по этому поводу сказал: "Л. Д. наверное заметит: пусть Радек скажет, что лучше, Томск или Воронеж? А ведь Л. Д. оказался прав со своим прогнозом. Но выхода нет, нет". Вот где он, смех сквозь слезы! В Щедринске арестовано 3 ссыльных оппозиционера. Им предъявлено обвинение в том, что они "получают директивы и распространяют их". Проще говоря, их ждет изолятор за то, что они переписывались с товарищами не в духе капитулянтов. Под это обвинение центристы могут подвести всю ссылку. И по-видимому начинают подводить, потому, что в Томске недавно арестовали 4-х товарищей и повезли их в Н.-Сибирск. Хотят к 16-му собору покончить с нами.

Как понять ваши слова в ноябрьском письме о "возможных и неизбежных уступках классовому врагу при осуществлении пятилетки"? О каких уступках идет речь? Каковы пределы этих уступок? Может быть вы напишете подробнее о своем мнении по этому вопросу? Было бы очень хорошо. Мне лично кажется, что при теперешнем положении, после всех сумасшествий центристов в деревне, возвращение на позиции платформы может тоже показаться уступкой. Но идти дальше мне кажется невозможным. Я за такую уступку, т.-е. я за отмену "сплошного" безобразия -- то-бишь сплошной коллективизации с помощью прокурорских "разъяснений", я против "выкорчевывания корней капитализма" на конной тяге, в порядке энтузиазма агентов ГПУ, я -- против "перевода" мелкого земледелия на "социалистические" рельсы в течении 1-2 лет, потому что считаю, что такой "перевод" ничего не даст и потому что не считаю теорию социализма в одной стране правильной. Я против того, неистовства центристских молодчиков в деревне, которое делает кулака мучеником за "крестьянство". Я, одним словом, за уступку, которая будет заключаться в возвращении на позиции нашей платформы. О такой ли уступке идет речь в вашем ноябрьском письме? Напишите!

От редакции: Именно о такой. Подробнее в "Открытом письме", печатаемом в этом номере.

* * *

13 марта 1930 г.

иВ январе в Москве было изъято около 150-200 товарищей. Некоторые из арестованных уже приехали в ссылку. Среди арестованных и сосланных есть -- невероятно, но факт! подписавшие заявление Смирнова и не снявшие до сих пор подписей. Тем не менее их отправляют в ссылку. Этот факт, по моему, весьма показателен и ярко иллюстрирует тревогу центристов и их страх перед оппозицией. Нам по всем признакам предстоит пропеть отходную нескольким почтенным капитулянтам. Сообщают из Енисейска, что Р. уже решил вопрос о капитуляции, но хочет дождаться 16-го съезда. Как на грех Сталин медлит с созывом. Во всех писаниях капитулянтов красной нитью проходит мысль, что для данного этапа не может быть другой политики, кроме политики центристов, с их раскулачиваньем и сплошной коллективизацией. Но ведь если-бы это было так, то это значило бы, что размычка с основными массами крестьянства уже дошла до такого предела, что готова превратиться в окончательный разрыв, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Капитулянты, как всегда, "немножко" преувеличивают, чтоб оправдать свое поведение. Мне думается, что возвращение на позиции нашей платформы как в аграрном, так и в остальных вопросах смягчило бы во многом остроту положения. Один из завтрашних капитулянтов -- И. Р. -- страшно "возмущается" тем, что "раньше-де Л. Д. говорил -- партреформа должна предшествовать хозяйственному кризису, а сейчас говорит, что без хозяйственного кризиса реформа в партии немыслима". Я не помню, где и когда вы ставили так вопрос, как хотелось бы Р-у. Думаю, что вы никогда не ставили и не могли ставить вопрос так схоластически. Р. думает, видно, что от нас зависит определить, что раньше должно произойти. И так как он определил, что реформа должна предшествовать кризису в стране, а кризис надвигается, реформы же все нет, то придется, значит ему идти на поклон, чтобы не нарушилась как-нибудь "очередность".

* * *

14 марта 1930 г.

Ход мыслей Христиана Георгиевича (Раковского) совпадает с нашей оценкой, как и с вашей, целиком. Из Москвы сюда пока ничего не доносится -- изолированность ужасающая.

Есть несколько сообщений об арестах среди капитулянтов, -- да, среди капитулянтов. В Н-скую колонию прислали "смирновца" в ссылку. Он своей подписи под капитулянтским заявлением не снимал. Теперь собирается доказать, как пишут товарищи, что он -- не верблюд. Его не принимают наши товарищи в состав колонии.

Я писал вам в одном письме вот о чем: то, что сейчас происходит, вернее было бы назвать попыткой проведения милитаризации крестьянского труда. Сам этот факт -- введения милитаризации -- знаменует глубочайшую размычку. Центристы считают, что другого пути для того, чтобы засеять и собрать хлеб теперь не осталось. Но как водится, размычка -- у них изображается, как высшая стадия и пр.

Если допустить на минуту, что размычка уже непреодолима, а милитаризация есть лишь предверие к гражданской войне, то на эту тяжкую перспективу и нужно ориентировать партию для собирания сил против термидорианской контр-революции. Вместо этого партию убаюкивают победными песнями. Но мы думает, что размычка может быть преодолена. Нужно, однако, ясно указать, какими мерами в настоящих условиях это можно сделать, ибо развязка близится. В этом -- задача оппозиции.

Ваш А. В.

Письма мятущегося рабочего

Ниже мы печатаем несколько писем ленинградского рабочего, бывшего члена партии, исключенного "за оппозицию" и под влиянием травли, исключения из профсоюза и пр., подавшего заявление о восстановлении. Все письма адресованы ссыльным товарищам, с которыми автор писем раньше работал вместе. Письма печатаются с небольшими второстепенными сокращениями, почти без стилистических изменений.

Письма настолько замечательны сами по себе, что не нуждаются ни в каких пояснениях. -- Редакция.

* * *

Конец сентября 1929 г. Мои дорогие друзья, дела у меня не важны. Расценки урезали до невозможности. К примеру, я зарабатывал 190 руб., теперь больше не выработаю, как 130. И это не только у меня, но и у всех рабочих, за исключением нескольких трутней, выражаясь так, как их называют по заводам. Настроение у рабочих очень запуганное. Если кто участвует в тех или иных бригадах или работах, то участие его казенное. Часть рабочих относится почти враждебно, и они открыто говорят, что выжимают последние соки с рабочих. Режим делается все хуже, жизнь становится все тяжелее. И к чему все это приведет, не знаю. Я не теоретик, но я все таки много перижил на практике, начиная с 1905 г. по заводам, и психологию рабочего изучил хорошо. Я считаю, что такие действия ведут к гибели революциии Спрашивается где ум наших теоретиков, т.-е. дезертиров (имеются ввиду Радек и пр. -- Ред.) -- в такой момент, когда идет бешеное наступление на рабочего, а следовательно на революцию, и в такой момент они изменяют. Я лично клеймлю их позором и не только я, и братья и вообще все рабочиеи Если не задержат этого письма, напишите им (капитулянтам. -- Ред.) письмо, и чтоб в нем не было написано ничего, кроме слова "изменники". Что касается того, как можно в настоящее время улучшить положение -- заставить аппарат все раскрыть перед рабочим классом и партией, и чтоб рабочий класс мог видеть, где были ошибки, как и что нужно, чтоб их исправить. Когда он будет знать, он всегда сможет исправить, а без него аппаратным путем, по казенному, никогда не исправишь. Пока работаю, но думаю, что скоро меня уволят. После вашего отъезда (в ссылку) работаю на втором заводе.

* * *

20 октября 1929 г. Дорогие друзья, пишу вам открытку в то время как я пришел в тупик. Вы наверное знаете о моем выступлении, и что получилось у нас на заводе во время выборов завкома: многие рабочие демонстративно ушли с собранияи Лично я считаю, что мне делать больше нечего. Если вы можете, нажимайте на других, чтобы все вернулись в партию, ибо другого пути нет. Если вы не подадите заявления, то меня не считайте своим врагом.

* * *

15 декабря 1929 г. Здравствуйте дорогие друзья, меня восстановили в союзе. Я подал заявление в партию. Знаю хорошо, что вы будете злобиться на меня, но если бы вы были на моем месте, вы бы убедились, что я иначе поступить не мог. Не думайте, что меня затруднило то, что меня исключили из союза или снимут с работы. Когда я выступал на собрании на нашем заводе, то меня поддержали многие рабочие и человек сорок демонстративно бросили собраниеи Все же я думаю, что вы должны подать заявление в партию и других товарищей заставить вернуться в партию.

* * *

15 января 1930 г. Мои дорогие друзья, я много раз извиняюсь, что не писал вам так долго. Вина не моя. Я был сильно болен, теперь гораздо лучше. Лично я начудил, что мне даже вам аж совестно писать. Все сделанное мною сделано помимо моего желания, был совершенно растерян и только потому, что я малограмотный и главное, что я с виду выпустил, что рабочему нечего терять, кроме своих цепей. Я, конечно, не хочу оправдываться, что я поступил не как шкурник, но в этом опять виноват не я, а наш партаппарати Но то, что произошло, уже не вернешь. Но что же, я все таки заключил, примеряя положение на себе и остальных ушедших? Что либо он (капитулянт) должен лицемерить еще больше, чем наши аппаратчики, либо он должен абсолютно замереть и болеть душою, при условии, если у него есть честность. Но я считаю, что не честно ни так и ни этак. Я считаю, что если я неправ, то душа с меня вон, но если ты неправ, то душа с тебя вон. Если мы не ошибались, то не следует говорить, что мы ошибались, и если проводится политика ложная, наступающая по всем швам на рабочего, то не надо подсовывать ему гнилую "самокритику", а когда рабочий, с 25-летним стажем рабочего, выступает с критикой его выбрасывают из союза. И если страна, благодаря неправильному руководству, очутилась в таком катастрофическом положении, то это называют "трудностями роста". Я считаю, что обманывать могут только нечестные люди и то до поры, до времени. Правду не убьют, правда должна победить. Жму вам крепко руки. Не скучайте. Моральной поддержки вы имеете очень много.

* * *

28 января 1930 г. Дорогие друзья, я слышал, что М. М. собирается отходить. Если можете передайте ему от моего имени и тех рабочих, которые его знают, что он сделает подлый шаг. Как вам известно, я подал заявление, но должен вам признаться, что после подачи мною заявления, мне жизни не было, чувствовал себя виновником, изменником перед рабочим классом, и мне всегда оказалось, что если-бы меня арестовали, расстреляли для меня было бы легче.

Ваш Т.

Проблемы международной левой оппозиции

"Чист и прозрачен, как кристалл"

Таинственные дела происходят в области руководства Коминтерном. Аппаратчина достигла таких высот, что уж не стесняется некоторые свои тайные "функции" выполнять гласно. Печатаются статьи и документы, имеющие явно какое-то очень специальное, так сказать оккультное значение. Авгуры первой степени говорят публично, на языке, понятном только авгурам второй степени. Уже третьему кругу жрецов оккультный язык остается недоступным. Простые смертные обречены на догадки.

В #1 журнала "Большевик", который является важнейшей лабораторией бюрократической мистики и мистификации, напечатаны три речи Сталина, произнесенные им в мае 1929 года, в президиуме ИККИ и в его комиссии. Редакция журнала старательно отмечает при каждой из речей, что она "публикуется впервые". Но редакция совсем не поясняет, зачем эти старые -- и, увы, столь скудные -- речи вообще предаются тиснению. Речи относятся к тому периоду, когда Ловстон был еще членом президиума ИККИ и тягался с Фостером за звание авгура второй степени. Характеристика этой тяжбы в речи не лишена цинической меткости. Вот с каким натурализмом Сталин изображал борьбу двух кланов за право представлять в Америке последние откровения "ленинизма":

"Группа Фостера желает демонстрировать свою верность ВКП и объявляет себя "сталинцами"? Очень хорошо. Мы, ловстоновцы, пойдем дальше группы Фостера и потребуем снятия тов. Бухарина с Коминтерна. Пусть попробуют догнать нас фостеровцы! Пусть знают там, в Москве, как мы, американцы, умеет играть на бирже! Группа Фостера желает демонстрировать свою близость к Коминтерну и добивается исполнения решения Коминтерна насчет отзыва Пеппера? Очень хорошо. Мы, ловстоновцы, пойдем дальше и исключим т. Пеппера из партии. Пусть-ка попробуют догнать нас фостеровцы. Пусть знают там, в Москве, как мы, американцы, умеем играть на бирже". ("Большевик", 1930 г., #1, стр. 10).

Что оценить эти строки полностью, надо не забывать, что речь идет все-же не о биржевых маклерах, а о двух фракциях, из которых одна руководила американской партией в течении нескольких лет и провела достославную борьбу с "троцкизмом" (клан Ловстона), а другая -- поставлена во главе Коминтерна совсем недавно, чтобы выполнить задачи "третьего периода".

Нельзя не спросить себя: какую цель преследует Сталин, публикуя свои речи сегодня, много месяцев спустя после того, как они были произнесены, и ставя публично на одну доску Ловстона, исключенного из Коминтерна, и Фостера, все еще высоко держащего знамя сталинизма? "Тайна сия велика есть". Столь неожиданное опубликование речей, произнесенных в секретнейших заседаниях, кажется прямо-таки непостижимым, если не допустить, что дело идет о какой-то новой закулисной махинации, о которой авгуры первой степени считают своевременным предупредить авгуров второго кольца.

Но можно ли сделать такое неуважительное допущение? Из той же речи Сталина вытекает, что никак нельзя. Нужно иметь в виду, что центральное место речи посвящено вопросам -- кто бы мог подумать? -- революционной морали. Да, да, мы не шутим. Вот что говорит на эту тему компетентный оратор:

"Либо мы -- ленинцы, и наши отношения друг к другу, так же как и отношения секций к Коминтерну и обратно, должны строиться на взаимном доверии, должны быть чисты и прозрачны, как кристалл, -- и тогда не должно быть места в наших рядах гнилой дипломатической игре. Либо мы -- не ленинцы -- и тогдаи" (стр. 10).

ии тогда, конечно, допустимо все: интрига, фальшь, темные намеки, подлая клевета, убийство из-за угла. Но так как Сталин -- "ленинец", следовательно, по собственной своей аттестации, "чист и прозрачен, как кристалл"; так-как авторитетность Сталина в вопросах "лойяльности" и морали вообще, как известно, раз навсегда засвидетельствована самим Лениным, то совершенно ясно, что о "гнилой дипломатической интриге" в данном случае не может быть и речи. Но каков же, все-таки, смысл столь неожиданной публикации? А смысл ведь должен быть.

Может быть она сделана просто для того, чтобы окончательно скомпрометировать исключенного Ловстона? Допускаем. Но как же быть тогда с Фостером? Между тем на этого последнего речь беспощадного моралиста бросает хотя и "прозрачный", но совсем не "чистый" свет. Приведем опять цитату; она заслуживает этого:

"Для характеристики того, как чистые коммунистические нравы извращаются и покрываются грязью в ходе фракционной борьбы, можно было бы еще сослаться на такой факт, как, скажем, моя беседа с т.т. Фостером и Ловстоном. Я говорю о беседе, имевшей место во время 6-го конгресса. Характерно, что в переписке со своими друзьями тов. Фостер изображает эту беседу, как нечто таинственное, о чем не следует говорить вслухи Откуда эта мистика и для чего она нужна, дорогие товарищи? Что же таинственного могло быть в моей беседе с т.т. Фостером и Ловстоном? Слушая этих товарищей, можно подумать, что я говорил с ними о вещах, о которых здесь стыдно рассказывать. Но это же нелепо, товарищи. И для чего эта игра в мистику? Разве трудно понять, что мне нечего скрывать от товарищей? Разве трудно понять, что я всегда готов в любой момент рассказать товарищам с начала и до конца о содержании моей беседы с Фостером и Ловстоном?.. (стр. 11, подчеркнуто нами).

Таким образом, Фостер обвиняется не более, не менее, как в том, что он "извращает и покрывает грязью" коммунистические нравы. Но ведь Фостер стоит во главе коммунистической партии Соединенных Штатов? Но ведь Фостер -- член президиума Коминтерна? Как же это понять? Мы не требуем, чтобы каждый коммунист, даже из породы вождей, был непременно "чист и прозрачен, как кристалл". Это слишком высокий, так сказать сверх-человеческий критерий. Он доступен лишь избранным. Но все-же между "кристаллом" и "грязью" есть много переходных ступеней. Как же простые смертные объясняют себе, что на смену биржевому игроку Ловстону поставлен Фостер, который "покрывает грязью" -- не лаком и не позолотой, а грязью -- "чистые коммунистические нравы"? И почему -- вот где гвоздь вопроса! -- чистый, как кристалл вождь вождей счел нужным разоблачить эту неведомую тайну лишь через ряд месяцев после того, как непрозрачный Фостер сменил столь же непрозрачного Ловстона у кормила правления?

Мало того: мы узнаем попутно, -- в чем, правда, не сомневались и раньше, -- что Фостер одержал победу отнюдь не против Сталина, а, наоборот, при помощи какой-то закулисной беседы со Сталиным. "Откуда эта мистика и для чего она нужна, дорогие товарищи?". Вот именно: откуда и для чего? Разве трудно понять, что Сталину "нечего скрывать от товарищей?". Разве трудно понять, что Сталин "готов в любой момент рассказать товарищам сначала до конца" -- все, решительно все?

И тем не менее нельзя все же удержаться от соблазна гипотезы: а не о том ли дело, чтоб опрокинуть Фостера? Иначе никак нельзя понять, зачем понадобилось шельмовать недавно назначенного вождя, смешивая его с грязью?

Положение отнюдь не упрощается следующими достаточно категорическими словами Сталина по адресу Фостера:

"Где выход?" -- спрашивает себя оратор и отвечает: "Тов. Фостер наметил один из выходов. Из его предложения выходит, что нужно передать руководство меньшинству (т.-е. группе Фостера. А.). Можно ли принять этот выход? Нет, нельзя принять. Делегация ИККИ допустила ошибку, когда она, резко отмежевавшись от большинства (Ловстона), не отмежевалась вместе с тем столь же резко и от меньшинства (Фостера)и Следовательно, предложение тов. Фостера со всеми вытекающими из него последствиями отпадает само собой" (стр. 12).

Выходит, что в мае 1929 г. Сталин начисто отказывал Фостеру в праве занять место Ловстона. Начисто ли, однако? Тогда это понималось так, что Фостер должен еще доказать свою "преданность". Сталин как бы вскользь обвинял Фостера в том, что в интересах фракционной борьбы с Ловстоном тот готов пользоваться "скрытыми троцкистами". В этом и был тогда -- в мае 1929 года -- центр тяжести обвинений. Проповедь Сталина имела тогда своей задачей не столько скромпрометировать Фостера, сколько запугать его. Это было достигнуто полностью. Фостер дал с избытком все требовавшиеся от него доказательства верности. В борьбе против левой оппозиции он превзошел себя. Одновременно, опираясь на таинственную беседу со Сталиным в Москве, Фостер получил в свои руки американский "аппарат", ии из меньшинства стал большинством. Во время этой операции, когда Фостер столь успешно "покрывал грязью" коммунистические нравы, Сталин молчал. А теперь, долго спустя после того, как Фостер окончательно взял в свои руки судьбы официального коммунизма в Америке, Сталин печатает свои три речи с таинственной пометкой "публикуется впервые".

Дело осложняется еще одним как будто уже совершенно неожиданным обвинением:

"Фостер и Биттельман -- так негодует наш моралист -- не видят ничего предосудительного в том, чтобы объявить себя "сталинцами", демонстрируя этим свою верность ВКП. Но это же прямое неприличие, дорогие товарищи! Разве вам не известно, что нет (!) и не должно быть (!!) никаких "сталинцев"? Для чего допускается это неприличие со стороны меньшинства?" (стр. 9).

Оказывается, что объявлять себя сталинцем -- это "прямое неприличие". Кто бы мог подумать! В той же книжке "Большевика" другой "кристалл", меньшего размера, но не меньшей прозрачности -- речь идет о Куусинене -- доказывает, однако, на 20-ти компактных страницах, что быть сталинцем -- первый и в сущности единственный долг каждого чиновника, серьезно относящегося к собственной судьбе. Статья несравненного героя финляндской революции 1918 г. так и называется: "Сталин и большевизация компартий". Автор со свойственным ему блеском доказывает, что великими своими успехами в Китае, Англии и др. странах Коминтерн обязан одному лишь Сталину. Поражения же относятся за счет всех других. В своей речи Сталин, с своей стороны, с большой похвалой говорит о Куусинене. Но приходится верить, что все это -- чистая случайность и к делу не относится. Если Куусинен в январе 1930 г. объявляет себя на 20 страницах сталинцем в международном масштабе, то это его частное дело. Если же Фостер делал такие заявления в мае 1929 г., пытаясь сыграть на повышение, то это "прямое неприличие, дорогие товарищи". Но ведь Фостер все-таки своего добился? Ведь именно при помощи "неприличия" Фостер добился своевременного поворота со стороны всех американских чиновников, которые, подобно Куусинену, серьезно относятся к собственной судьбе? Неужели же все это в совокупности есть лишь печальное недоразумение? Приходится думать, что именно так. Ибо -- "товарищи, Коминтерн ведь не биржа. Коминтерн есть святая святых рабочего класса. Нельзя поэтому смешивать Коминтерн с биржей". Таковы несравненные, чисто-сталинские, и насквозь-сталинские формулировки. Они взяты из той же речи и непосредственно предшествуют уже приведенным нами словам насчет недопустимости "гнилой дипломатической игры", ибо отношения коммунистов друг к другу должны быть "чисты и прозрачны, как кристалл".

И тем не менее мы остаемся при убеждении, что все на свете имеет свою причину, а в политике -- свою цель. Неужели же можно допустить, что речь "публикуется впервые" только для того, чтобы лишний раз документировать политическую неподкупность Сталина даже по отношению к тем хамелеонам, которые столь самозабвенно объявляют себя сталинцами? Само по себе такое предположение не лишено вероятности в нынешний "третий период", который характеризуется прежде всего чудовищной, архи-американской, постыдно-неприличной рекламой персонифицированного сверх-руководства. Но можно ли все же допустить, что при этом, без всякой необходимости, так сказать мимоходом, погружаются в грязь репутации еще несмененных вождей второго ранга? Если это действительно так, значит наступила новая стадия бонапартистского перерождения бюрократического режима, когда уже и ближайшее окружение приближается к "черни". Но мы думаем все-же, что дело не только в этом. Все прецеденты, -- а их немало, -- толкают к выводу, что, хотя Коминтерн и не биржа, но в сталинской фракции акции Фостера все же сильно упали. Почему? Не знаем. Во всяком случае, не по причинам принципиального характера: по этой части вряд ли Фостер склонен или способен чинить какие-нибудь затруднения. В чем же дело? Это -- тайна, которая пока еще не вышла из среды авгуров двух первых степеней. Почему бы не спросить о тайне самого автора речей? Кто, кто, а уж он к тайнам пристрастия не питает. "Разве трудно трудно понять, что (ему) нечего скрывать от товарищей? Разве трудно понять, что (он) всегда готов, в любой момент рассказать товарищам, сначала и до конца -- все, всеи кроме того, пожалуй, как и почему он убил Блюмкина. Но мы рассчитываем и на этот последний вопрос получить ответ.

иА Фостеру все же приходится, как будто бы, готовиться к перемене образа жизни. Или может быть его спасети эта заметка?

* * *

"Правда" от 7-го марта приносит известие о том, что прошлогодние речи Сталина по американскому вопросу изданы отдельной брошюрой. Тираж -- 100.000 экземпляров! Мы не ошиблись: дело оказалось куда "глубже", чем могло бы показаться непосвященным. Однако, столь неожиданный тираж столь бессодержательных речей (кроме циничного резонерства в них нет ничего) -- не дает нам все-же ключа к роковой загадке. 100.000 экземпляров -- значит это и впрямь рассчитано на массы? Но что же поймут массы в неожиданном комментарии к неожиданной карьере Фостера? Или же новое издание должно показать самому Фостеру, что с ним не собираются шутить? Или же апокалиптический тираж порожден лишь чрезмерным усердием исполнителей, как и в области коллективизации? Поистине, все труднее разбираться в зигзагах генеральной линии.

Альфа.

От редакции

Раскол Ленинбунда был неизбежностью. Политика Урбанса в продолжении нескольких лет компрометировала оппозицию в интернациональном масштабе и задерживала ее развитие в Германии. Эта политика была одной из причин, косвенно, но очень действительно, способствовавшей разброду и упадку активности в рядах веддингской оппозиции, которая играла в прошлом такую серьезную роль. Не случайно раскол Ленинбунда и самостоятельное выступление его большевистской части совпали с возрождением веддингской оппозиции. Объединение двух большевистских организаций стало теперь в порядок дня. Обе группы выработали краткую, но совершенно достаточную принципиальную платформу объединения. Мы имеем основания надеяться, что к тому моменту, когда этот номер "Бюллетеня" появится в печати, организационное слияние обеих групп будет уже совершившимся фактом.

Германская оппозиция в сущности только теперь выступит под собственным знаменем. Первой задачей является создание боевого органа, по типу "Веритэ" во Франции и "Милитант" в Соединенных Штатах. Мы не сомневаемся, что наши немецкие друзья, разделавшись с ненадежными попутчиками и авантюристами, сумеют проложить идеям оппозиции дорогу в широкие ряды передовых рабочих Германии.

Раскол Ленинбунда

После недолго длившейся (5-6 месяцев) борьбы группа Урбанса на подобранном пленуме от 23 февраля 1930 г. исключила из Ленинбунда левую немецкую оппозицию, стоящую на точке зрения русской и интернациональной оппозиции во главе с тов. Троцким.

Почему Урбанс пошел по пути разрыва с интернациональной оппозицией?

После того, как Маслов, Рут Фишер и Иллек пошли по истоптанной тропинке капитулянтов Зиновьева, Каменева и др., руководство Ленинбунда очутилось на перепутьи. Главная задача нового руководства должна была заключаться в том, чтоб покончить с теоретическим и практическим наследием Маслова, создать новую немецкую оппозицию и сплотить ее во-едино с борющейся русской и интернациональной оппозицией.

Дальнейшее развитие Ленинбунда показало, что его руководство не пошло по исторически-правильному пути. Старые традиции скрытой фракционной борьбы против русской оппозиции остались в Ленинбунде живы. Использовывая идейный капитал русской оппозиции, руководство Ленинбунда в то же время не решилось отказаться от своего оппортунизма, половинчатости и недоговоренности. Оно не стояло во главе, а плелось сзади, делая поочередно уступки всевозможнейшим правым, ультра-левым и центристским течениям в организации. Оно очутилось без платформы, без определенно-выраженной политической позици